Разумов Евгений Личная страница

Окруженции гиперсубъекта

jenya — Wed, 18 Mar 2026 21:42:37 GMT

Поиски представлений об окружающем мире в частных случаях моделей машинного обучения, именуемых нейронными сетями, люди задаются вопросом о возможности наблюдения за внутренним пространством мышления, о том, что людям свойственно некоторое шестиугольниковое восприятие в клетках сетки как и другим млекопитающим, но это лишь технология, которая наблюдаема, в отличие от общих представлениях о топологии отображений действительности.

Хотя этот вопрос отображения обыденной действительности стал камнем преткновения не только для институцинальной экономики, но кажется и для всех наук об обществе, поскольку он не отображается прямым методом описания всех возможных операций, допустим движения рук повара, но собственно с некоторыми областями, такими как ответы службы тех. поддержки были достигнуты относительные успехи когда боты создали своего рода защитную стену от назойливых потребителей. Успехи эти правда остаются весьма относительными, потому что непосредственно наблюдаем недостаток человеческого общения, которое заменяется стремлением к общению с искусственным гиперсубъектом, а с другой стороны не приводит к ощутимому повышению производительности. Получается, что производительность должна зависеть скорее от некоторой условной символической функции культурного капитала скорее, чем от успехов непосредственной деятельностной топологии под флагом поведенчества.

Производственные окруженции поэтому вполне ощутимы как нечто начинающееся сразу за границей чувственного дискурса, получившего в свою очередь и особое обозначение "эмоционального интеллекта". И если это тоже своего рода иллюзия преобразования и скорее неэквивалентная мыслительная подстановка, заменяющая быт мечтой об успешной мотивации, то изменяющийся мир может становиться верхним пределом для проверки чувств на эквивалентность, где человеческая чувственность по отношению к "другим" не слишком отличается от чувственности по отношению к пространству или планетарности как только ставится вопрос о выходе за пределы функций.

И действительно homo modernus скорее чувствует себя плохо если планета находится в некотором "плохом" состоянии, хотя природа этих планетарных окруженций часто и оказывается фантомной или инфантильной. поскольку чувствовать проще, чем нести ответственность. Сами окруженции гиперсубъекта поэтому выступают вытесненным либидо, воскрешающим подозрения Фрейда или скорее Юнга как архетипическую игру, способную сделать намного больше, чем рассуждения о природе чувств или моделирование мозга мухи-дрозофиллы (но кто знает, может быть с достижением некоторого порога сознание в машине всё-таки появится, тем самым сделав технологию своего рода новой магией, идущей по-прежнему впереди и науки и здравого смысла?).

Новые стороны гиперсубъекта

jenya — Wed, 31 Dec 2025 17:59:52 GMT

В поисках гиперсубъекта исследователи общества находят основные причины происходящего в данных опросов. Но и исследователи не всегда осознают, как и сами опрашиваемые, что причины основополагающих жизненных и общественных действований предоставляют скорее не свидетельства рациональности или же «габитуса», а вторичную рационализацию собственной, семейной и общественной жизни. Они говорят о некоторой попытке приблизиться к чему-то устойчивому, сбалансированному как внутри, так и снаружи, между, но не раскрывают исходные основания мышления и движения.

Так, в опросах сегодня во многих странах получают сходные ответы на вопрос о продолжении жизни, о продолжении рода — на вопрос о причинах, по которым не образуются семьи и по которым они не заводят детей — и получают ответы, сходящиеся к хозяйственному пространству, такие как недостаток доходов, отсутствие жилищного пространства, недостаточная материальная поддержка. Другие основные ответы связаны с пересечением хозяйственной и общественной областей образования и здравоохранения (в которых условия определяются как государственными учреждениями, так и частными организациями и действователями). Но если задуматься, являются ли все подобные ответами «причинами» или это построения общественных и хозяйственных полей со специфическим мышлением? Ответ судя по всему должен быть двояким: они выступают причинами в том же смысле, в каком общественные и государственные структуры определяют мышления, но они в значительной степени будут оправданием для всей совокупности мышления, в котором те или иные действования получают большее или меньшее значение, например, забота о собственном здоровье становится более значимой, чем само стремление задумываться об общественных проблемах. И это с другой стороны вполне нормально исходя из той государственной политики индивидуализма, которую проводит значительная часть государств и которая успешна в том смысле, что она сформировала относительно рациональных «действователей», которые до этого могли мыслиться только теоретически. Теперь же мы можем наблюдать то что было создано самой экономической теорией как новым источником общественного построительства, что в действительности не должно было существовать: то, что люди стремятся тратить все заработанные средства в течение своей жизни, а не передавать её другим поколениям и не вкладывать своих детей и даже не передавать на благотворительность. Поэтому основной причиной общественных проблем как это ни парадоксально можно считать государственную политику, которая одновременно проповедует рациональность и стремится создать абстракции и наделить чертами рациональности этическое поле. Проблема заключается в самом понятии рациональности, спущенном на уровень индивида, пусть даже проявляющего её в гиперсмысле на уровне всего общества. В действительности такая личная рациональность противоречит рациональности коллективной, хотя по мнению Пьера Бурьдё эта проблема и должна быть снята с нахождением «габитуса» как внеуровнего одновременно общественного и личного предпочтения жить. Возможно она и должна быть снята, если бы допустим влияние таких индивидуалистских институтов как информационные средства и рынок было ограничено или если бы рынок благ для индивидов не получил настоящей вездесущности. Сегодня же даже такой возможностно общественно направленный институт как общественное жильё (с возможностью подбора аренды и услуг предоставления жилищных пространств и условий в информационных системах, а также возможностью сдачи как свободных комнат за небольшую плату, так и предоставлением бытовых услуг на уровне от человека к человеку) стал основой для частного образа жизни скорее, чем доступной основой для создания новых традиционных семей.

И это не случайно, если вспомнить тот факт, что в традиционных обществах обычной практикой было строительство дома с коллективным участием, причём этот факт строительства и коллективного участия предполагал и особый габитус всего жизненного цикла, когда традиции и символы предполагали необходимость рождения детей. Если же решение становится рациональным и строительство благодаря финансовым инструментам может быть осуществлено и застраховано на уровне индивида или семьи, то очевидно, что даже если родственники осуществляют некоторое «финансовое» и инфраструктурное участие в обживании квартиры, то это воспринимается скорее как формальная рациональная операция, в которой либо предполагается постепенный возврат полученных средств по рыночной ставке или же внутри семьи без процентов, либо даже вторичное отождествление детей как «целевой системы» с «заказчиками», которыми могут выступать и родители и один из супругов, но вряд ли сообщество или племя.

Частное скорее образует соединение частного не как молекулы, как независимые планеты, обращающиеся вокруг друг друга. Создаётся по-видимому особый габитус, который хотя и управляется так или иначе политикой и хозяйством, техникой и формирует свои структуры, но формирует эти структуры так, что индивидуальное формируется в качестве противоречащего коллективному и даже вопреки задумкам управителей (которые одновременно способствуют приобретению небольших квартир, в которых сложно растить детей, но стремятся выделять деньги «на рождение»). Однако это и не удивительно, поскольку на уровне личного и семейного мышления «габитус» зацикливается в значительной степени на лимбических и правополушарных областях, в которых рациональные смысловые конструкции не должны иметь определяющей значимости. То есть попытка перепрограммировать поведение как рациональное сталкивается с формированием разорванного индивидуалистского габитуса, который только предстоит превратить в новое общественно значимое построение. Для сознания многоуровневых структур габитуса же по-видимому требуется некоторое расщепление личностного, которое становится в новых условиях неприемлемо, но одновременно возможно если переносить его на цифровые площадки взаимодействия.

Но такое перенесение — не панацея, а очередное замещение человека, теперь уже на абстрактном уровне, который человечество всегда претязало считать своим и на котором оно не могло в то же время определять жизнь как самость. Невидимый субъект становится ловушкой для всего вытесненного, а междузначимость не оправдывает своего информационного обозначения, становясь лишь реестром и массивом цепочки записей, которые как идеальные обезличенные деньги больше не требуют человеческого присутствия. Но человек на самом деле нужен и нужен как прокладчик путей, а не только как обслуживающий элемент функциональности, потому что сама функциональность — это лишь один из мифов, мифов, которые могут быть переопределены не столько гиперсубъектом, сколько любым из нас.

Баланс неувиденного

jenya — Sun, 07 Sep 2025 20:57:35 GMT

Эти дороги с одной стороны тянут нас назад, а с другой заставляют идти вперёд. Иногда приходится оставлять неизведанные уголки, на которых, кто знает, сокрыто самое ценное. От этого немного не по себе в пути, но увиденное всё же заставляет идти вперёд. Таким образом, мы можем перейти к триединому балансу пути, где неувиденное соседствует с ответственностью как капиталом и всем накопленным самовложением.

В общем случае археология пути рассматривает все эти составляющие, хотя формально её интересует в первую очередь накопленные вложения. Но вложения со временем становятся придорожной пылью, орудия каменного века переносятся реками и ледниками, смешиваются с современностью, а значит прошлое всегда соседствует здесь с будущим. Историческая ответственность человечества — это футуристический оксюморон, обращённый в прошлое как стремление стать лучшей копией себя среди расставленных зеркал, отражающих не совершенствование мирового духа, а его отливку в формальдегиде. Археология по требованию — это то, что представлено в каждом устройстве и в окружающих стёклах. Мы смотрим на эти стёкла и как будто лучше видим прошлое, видим окружающий капитал и себя как застывший объективированный образ исчезнувшей субъектности. И здесь как будто лучшая практика застыла в постоянном становлении несбыточности мечты, представленной на этот раз не как миф и не как лозунг, а как информационный мусор.

Лучше копия поэтому — археологическая — смешанная с пылью и ставшая естественно информационной. Так гиперсубъект может отказываться от принадлежности самому не себе как любому возможному субъекту (если его можно записать на носитель и установить далее на него некое право). Но пыль становится золотом, если она не просто созидает новые города, но образует и непознанное ускользающее искусство. Искусство пылить — это не следствие того, с какой скоростью промчались по дороге средства и не глубина колеи или показатели сцепления и расцепления. Пыль оправдывает собственное исчезновение и растворение не как принадлежность, а как вездесущность пути. Если она содержит на себе печать знака — то всеобщего знака ускользающей информации. Возможно в онтологии и не требуется понятие бытия, но именно потому, что оно растворено во всём сущем. Но это не значит, что оно недоступно на уровне гиперсубъекта, пусть оно даже также шатко укоренено в построительстве, как и он сам. Но эти устремления могут определять самосозидание и как самопоэзию и даже скорее самопрозу, однако не самоиронию. Ирония в истории невозможна. Наоборот, кажется, что история как возвращение мирового духа подшучиавет над современностью, но тогда она опровергает саму историю как факт и как феноменологию и как экзистенцию.

Значение неизведанного — это и стремление к будущему и забытое прошлое, это пожалуй то, что и образует путеводную нить топологии пути, которая способна перемещать нас вне времени и пространства. Факт неизведанного бросает нас в существование и определяет брошенность здесь на пути гиперсубъекта, который не может построить наилучший маршрут, противопоставляя себя и определённости духа и срединности разделительной полосы. Неизведанное как бы непрерывно превращается в заброшенное и забытое, обходя стороной субъективность. Для гиперсубъекта же эти археологические элементы вполне доступны и наглядны. Проводя такие раскопки мы можем лучше понять внутреннюю несогласованность как внутризеркальную и зазеркальную археологию.

Сложно сказать, попадает ли невысказанное, незаписанное на какие-то записи за пределами личного внутреннего эмоционального учёта. Если же кто-то искал основу личного мыслительного учёта, то отчасти она была найдена в тех точках гиппокампа и миндалевидного тела, которые дают ключи к хранимым в теменных долях архивах. В этих точках мы устанавливаем внутреннюю археологию как непрерывную череду личных географических открытий (впрочем за баланс с другой стороны отвечает гипоталамус, поэтому можно сказать, что неувиденное как не успевшее попасть в баланс — это его жертва). Снаружи же эти открытия уже лежат перед нами в расчерченности или запылённости направления.

***

Но если учёт обнаруживает свою брошенность в абстракции гиперсубъекта, то тем самым он действует во имя избежания планетарной ответственности. Неувиденное, непроявленное, брошенное — всё здесь попадает в промежуток скрытого символического капитала, который сам будто бы прячется за знаком, чтобы быть одновременно и скрытым и явленным по требованию. Но гиперсубъект в сущности является симулякром, поэтому и не предъявляет этих требований, которые сам же установил через коллективную ссылку, через каждодневную совесть и наконец чувство справедливости.

Поэтому ответственность и выступает парадоксальным мерилом, через которое отображается восхождение не мирового духа, а хотя бы планетарной системной инженерии, стремящейся укорениться в любом человеческом действии как универсальной информационной роли, готовой сначала к оцифриванию, а затем к машинному моделированию культуры. Правда если все исчисляют ответственность через культурный символизм, то он ускользает в неизвестной степени от действительной балансировки, каждый раз подставляясь с неизвестным знаком будто случайно выигрывающая политическая партия.

Всё что мы хотели поэтому не увидеть — это классовую борьбу в бесклассовом обществе, где классы наконец распределены по планетарному телу в макромасштабе и слиты с нашим гиппокампом в каждом из нас. Кант бы сказал, что это не так красиво, как звёздное небо, но что делать — если триединство требует жертв, хотя бы самого неуловимого гиперсубъекта, если пока или уже не призрака коммунизма.

***

Гиперсубъект поэтому возникает и как непроявленный и как невидимый и как исключённый из самого предметного объект-субъектного метапространства вымышленной геометрии, которая сама определена лишь тем, что отличается от той, которая является физически явленной. Гиперсубъект поэтому образует не гиперобщество, а "необщество", как новую исключённость и брошенность, как всеобщую неувиденность и непрочувствованность мыслительности.

В этом смысле гиперсубъект сам по себе не может заменить человека, но он может стать наконец 3 или 4 зеркалом над лимбической и корковой системой, если гиперсвязи будут достаточно укоренены. На самом деле мы на протяжении длительного времени наблюдали укоренение и улучшение этих связей, в которых само движение, сама связность представляется конечно теперь чем-то большим чем просто связующее звено.

Станет ли человек всего лишь новым зеркалом или корковая сущность сохранит видимое семантическое и символическое преобладание? Ответ заключается не в роли гиперсубъекта, а в роли человека, которую он пока ещё может назначить в своём преломлении, даже если он не видит то, что смотрит на него по ту сторону действительности.

Дорога дальше

jenya — Sun, 10 Aug 2025 20:59:23 GMT

Вновь тропа пленяет нас своей задумчивостью и неизгладимостью. Что такое свобода, если мы всегда идём от точки до точки? Говорят, что диалектика может дать ответ на этот вопрос, если мы выйдем из какой-нибудь философской ловушки. И вот уже конец истории сам стал сетью троп или эта легенда о ненасильственном исправлении всех и вся, об идеальных общественных институтах, становящихся саморазвивающейся техноутопией.

Но сколько раз системы заменяли собой государства и потом обращались сами в прах вместе со своими выстроенными в умах мудрецов структурами иерархических последовательностей или кругов развития мирового духа?

Да, видно, что мы по-прежнему идём по спирали и никак не можем перейти на следующий виток, но так легко можем соскочить назад. Хотя те, кто ушёл вперёд может быть находятся в плену иллюзий о новом витке если он отклонился от того направления пружины, которое никогда и не было известно или уже в принципе ушёл в неизвестном направлении. Получается, что если общества и живут в рамках спиралей, то у каждого они свои, и лишь сжимаясь они как пружина могут обретать единство, либо запутываться и мешать друг другу.

Если взять более крупный виток, то это диалектическая идея об эпохе духа после эпох отца и сына. Мы действительно уже приближаемся к апокалипсису, но продолжаем искать внутренние средства для эстетического и этического преображения. Часто их безусловно представляют себе в овнешнённой форме музея, храма или садового участка, но первенство должно занимать конечно внутреннее стремление к чему-то или кому-то. Вообще не ясно, что есть внутреннее стремление среди множества мыслительных зеркал: в правом и левом полушариях по крайней мере это могут быть в принципе разные настроения и процессы. Но в принципе это не так важно, если есть общественное представление о культуре не только как памяти, но и о жизненной основе. Проблема состоит только в понимании того, на каком носителе записана эта культура, если мы после структурализма должны были уйти и от текста и от дискурса.

***

Поскольку язык, искусства, чувства были тесно объединены как с религией, так и с философией, что оставило неизгладимый отпечаток на всём общественном пространстве, в особенности на самих общественных науках, то нам потребуется сделать некоторое отступление к рассмотрению вопросов образного символизма и направленного верования. Так Пьер Бурдье предлагает использовать общую точку, в которой как собственно проблематический дискурс лишается самостийности, так и политическая система включается в функциональную работу по производству значений в священнодействии. Собственно труд и подразумевает поэтому сакральность миросозидания как и миросозерцания, становящимися неотъемлемыми друг от друга.

Однако собственно священный труд для Пьера Бурдье означает производство культурного капитала, который соизмеряется с политическим значением, поскольку любая магия или ересь становятся отрицательным выражением для преобладающих государственных структур, вышедших за рамки теократии. Хотя можно себе представить и государства, поддерживающие множество религиозных выражений, но они должны в этом случае действовать многозначно в территориальном или ситусном отношении, чтобы каждая из религий была направлена на поддержание государственных установок.

Проблема возникает в отношении того небольшого промежутка, когда происходит собственно формирование политического капитала как вклад, а не как ежедневное производство ритуалов и услуг. Это образование связано как с текстуальным уровнем откровений или жития, так и с непосредственной духовной силой пророчества. В этом смысле капитал как вклад никогда не является собственно вложением, если только пророк не связан личными отношениями с некоторым государством. Видимо часто эта связь и упрощала действительность, когда откровение принималось в качестве корпоративного лозунга общественного образования некоторого народа или группы народов. В теократии эта связь могла быть автоматически установлена, в случае светского государства она может выступать как дополнительная функция.

Наука встаёт на тот же путь общественного просвещения и просвЯщения, формируя тем самым новое образование некоторой послесовременной научной теократии как науко-мифологемо-властия. Особенно с распространением замещающих информационных технологий становится доступным представление о старой доброй техноутопии с роботами-исповедниками. Но наука не хочет мириться с концом объективности, как и субъективности, как она продолжает создавать всё прирастающее знание, которое получает временами довольно удобное общественное применение, если к нему применяется вторичная критика. Тем не менее мы всё ещё стоим на разветвляющейся дороге между догматикой и всеобщей относительностью (релятивизмом), которая как в квантовом, так и в биологическом смысле, а может быть и в значении ипостаси, соединена воедино.

***

Но здесь и сейчас мы ощущаем перемещение по этому пути как капиталоёмкий процесс и как археологию всего. И в какой-то момент мы должны его создавать. Но может быть как с мыслью — это только первые шаги через лес или болото, шаги за которыми следует память, память, которая воскрешает в нас исходный дух археологии.

Учёным и философом кажется, что они создают общественное благо или устремлены в светлое будущее. Есть в этом что-то утопическое, новая дорога вновь ложится через холмы, реки и горы, устремляется под землю и убегает в космос. Но важнее, что это археология мирового духа, которая открывает процесс прошлого диалектически сотворяя мысль, которой конечно ещё никогда не было. Остаётся загадочным, как уживается объективный и субъективный идеализм после распада объекта и смерти субъекта, но видимо все ответы уже даны в множественности степеней свободы существующих в мышлении как данность. Пространство конечно — одно из них, но для существ, всё время находящихся в движении оно неразрывно их связывает и позволяет придавать прошлому неизменно большее значение, чем настоящему, если это настоящее вообще имеет какое-то значение.

В том смысле, что само по себе действие и благо не важны, важны средства, методы и люди, которые их создавали, если это всё-таки был не только мировой дух. Поэтому археология создаёт образ капитала, особенно культурного, который обнаруживает себя накопленным совершенно случайно, потому что до момента своего обнаружения ещё не существовало как ни государства, так и ни дороги.

***

Дорога тем самым прокладывает путь капитала и в природной и в человеческой полярностях. Здесь мы обнаруживаем ключевые точки крайностей и наложения для любой заявки на гиперсубъектность. Дорога полагает себя как первичный капитал, как исходный вектор движения всего человечества, а вместе с ней и мирового духа. Как первый шаг в осмысленность, как источник телеологии, как первая черта для культурного преобразования мышления. Конечно у степняков или океанцев могло не быть дороги в привычном нам смысле, часто человечество полагало себя как откровение географического открытия.

Сегодня же каждый человек полагает себя через личные пространственные открытия и тем самым отождествляется с духом прошлого. И наоборот движения ограничивается стремлением к домашнему потреблению, когда весть окружающий мир обрастает оттенком функциональных услуг, а работа сама превращается в удалённое преобразование данных, отрывая тем самым путь к всеобщему информационному труду в котором для дороги остаётся только функциональная и отводящая глаза (рекреационная) функция. Пересозданные парковые и природные тропы, преобразование мира в музей завершает этот цикл сделоготовок, но человечество теперь может достичь нового уровня эффективности при должном уровне осознанности.

Осознанность всего и вся, переоткрытие колоний за пределами музеев, попытка вернуться на шаг назад, осмыслить прошлое как искусство на севере и на западе, попытаться ощутить его на юге и востоке. Если нельзя выйти за границы потребления, по крайней мере можно не относиться к нему серьёзно. Если нельзя пройти по дороге дважды, то можно представить отсутствие границ на ней не просто как новый вид свободы, а как истинное бытие вещей, данных в сознаниях и без сознания в виде таких же путей, в виде всё тех же продолжающихся путей и вечно возвращающихся к одной точке. Но к тому же можно прийти и к натуральному хозяйству, выращивая овощи на крыше, на полках и во дворе. Но оно лишь кажется «натуральным»: сегодня семена, удобрения, земля путешествуют по всему миру. Дорога, казавшаяся устойчивой давно превратилась в цифровой актив. Человеческая полярность размывается в информационной, а информация заменяет собой материю.

Но это всё ещё не снимает вопрос о разрастающемся разрыве между пластом прошлого и неизвестностью предстоящего развития и совершенствования (Пласт прошлого находится в области археологии, но археология себя как история кажется пойманной в ловушку историнения, хотя эта ловушка как я ранее рассматривал была по существу ложной и принципиального запрета на историческое пророчество в том числе установить нельзя. В конце конов любое откровение выступает таким пророчеством, как и научное открытие и если что-то становится самосбывающимся, то в этом нет вины самого прорицания, в этом лишь археологические особенности рассмотрения. Кроме того, нужно помнить, что пророчества выходят за рамки словесных обозначений). Мир, в котором больше нечего открывать, требует сохранения и открытия сдвигаются в области микробиологии и нейрофизиологии, но может в этом и состоит переоткрытие прошлого, ведь раньше можно было сказать так мало о каждом камне, теперь же кажется, что мы знаем почти всё, но с утратой объекта это знание ни о чём и ни о ком.

Природа зациклена сама на себя в палеолите, поэтому здесь путь похож на разжигающий свет и тепло через таинственность и темноту. Современные походники рассматривают эту археологию природы путём перемещения в лесах по размеченным маршрутам и тропам. Они тем самым обнаруживают ту зацикленность, которая когда-то была более жестокой, а теперь напоминает об этом некоторым технологическим сходством в виде добывания огня и поиска источников воды. Дикие звери и непогода как образ природы и здесь вторгаются в виде отрицательного культурного капитала как выражения природного течения, но они же создают новый капитал культуры природы как устремлённой в прошлое дороги. Именно через движение тем самым происходит воскрешение себя как археологии сознания и пересечения как с природой, так и с несубъектами.

***

На этом пути мы как будто движемся и стоим одновременно. Раньше каждый мог сражаться за личную свободу, а гиперсубъект вынужден сражаться за гиперсвободу. Если определить функцию справедливости экономически через разницу оценок каждого в отношении доходов всех остальных сущностей — не только человеческих, но и общественных, природных и культурных, то окажется, что совместная оптимизация гиперсубъекта происходит путём усреднения подходящих показателей подобно тому как происходит подбор значений в системах машинного обучения. Но это ещё не значит, что машинная справедливость приближается к идеалу ближе самого суждения. Чистое суждения индивида по сути как моральный закон принимает во внимание абстрактный образ всех общественных показателей в том числе доходов других в образе справедливости и возвращает образ общественной справедливости как явленного мирового духа. В этом заключается и старая и новая диалектика и даже диалектическая археология.

К тому же новая свобода гиперсубъекта определяется и на государственном уровне как вопрос о государственной, культурной, а не частной меритократии. Равенство государств ставится под вопрос как повестка угнетения, в которой мы хотя и не должны устанавливать искусственное выравнивание, но вновь и вновь решаем задачу о приросте капитала. Государства и культуры становятся как бы новыми предпринимателями, которым правда не всегда нужны деньги, ведь их ценности скорее незримы, хотя от этого не менее информационны.

***

Язык больше не важен как сущность и достижение, поскольку слова обнаруживают себя следующими за мышлением, как и шаги следуют за сознанием. Слова нужны как обозначение для других, как запоминание и как особый вид изложения, обнаруживающего новую игру, но они не приводят к самому мышлению в его полноте, они скорее его объясняют и поддерживают. Поэтому не так важно, что первично: шаг или звук, мысль их и опережает и следует одновременная, разрушая ловушку историнения.

Но всё это может быть не так важно как возвращение к слову 0.9, для которого гиперсубъектность отступает в пользу многозеркальности собственно мышления. Гиперсубъектность здесь развёртывается в непосредственной машинности мышления как многообразие направленностей и пересечений, как множественность путей, иногда являющихся выбираемыми, иногда конечными, но чаще всего — универсальными. Не то чтобы путь существовал всегда как простая возможность и необходимость пройти по нему, но он тем не менее содержит в себе такую установку.

Машинное обучение тем самым может быть соединено как с человеческим многообразием путей, так и с природной разветвлённостью. Пересекая природу мы пытаемся прежде всего и найти эти точки соприкосновения, до которых не могли дойти все первооткрыватели прошлого с их покорительны навыком. Теперь же личны географические открытия поэтому важнее и как археология гиперсубъекта и как новое всеобъемлющее историнение.

Новое системное производство

jenya — Thu, 01 May 2025 21:14:46 GMT

Новое системное производство

Как мы рассмотрели ранее, повторное наложение историнения путём перепрокладки срединного пути мышления гиперсубъекта выступает следствием изначальной магистральной природы исторического отображения. Это можно считать и следствием самой неврологической сущности памяти, которая когда-то была связана с музыкальными и обрядовыми формами, а значит культура имела то функциональное значение, которое теперь мы приписываем информационной системности (в той мере в какой мы с одной стороны можем сопоставлять общественную память с индивидуальной, в том числе через дискурс или иные формы властного подчинения, а с другой стороны — считать память изначально культурным и массовым производственным явлением, связанным изначально с механическим повторением рассказа, истории в целях запоминания, что затем в письменнйо форме на личном уровне выступает скорее как сведение гиперсубъектности к внутренней ложной общественности). С другой стороны, само отехнивание системности и её применимость к историческому метапространству гиперсубъекта, определяют путь перепрокладки исторического пути как в прошлом, так и будущем, тем более что сосредоточенность на вертикальной истинности данного временного момента и ставит под сомнение важность самого историнения (историцизма). Так или иначе означивание несоответственности такой технической перепрокладки под предлогам совершенствования или нарушения технологии, в том числе правовой, в прошлом или её устаревание высвечивает новый противоисторический контур реки с её порогами и уловами, разнонаправленными течениями и водоворотами, и показывает в то же время возможность следования в фарватере или намеченном оптимальном экскурсе как наиболее эстетически и культурно обусловленном самой внутренностью человеческой природы как взгляда нового гиперсубъекта.

В целом такой срединный путь означает слияние эстетики с прагматикой, поскольку отклонения от этого пути — это уход в чистую эстетику, а наличие множества путей — это попытка достичь прагматического выигрыша от обходных путей, возможно даже путём срезания дистанции (как это часто случается с крупными информационными организациями, внедряющими технологию в качестве жизненной встройки). Но новая производственная функция означат не только слияние человеческого труда, обеспечивающего оптимальное срединное производство, она приводит этот труд также к массовому знаменателю коллективности без необходимости явного механического проявления коллектива. Коллектив выступает как любая ситусная группа и любая группа вообще, на микроуровне иногда даже не требующая выполнения всех признаков для малых групп, таких как личное знакомство, а на макроуровне выделяющаяся в небольшие образования на основе оставленного под товаром (или под прочитанной книгой) отзыва. Это важно: производство смещается не только в сферу продаж и подбора параметров (фактически тех. задания, которое может формироваться через заметки к заказу или через запросы в перечне вопросов), производство расширяется и на природную сферу и на удаление мусора.

Новая производственная функция обозначает прирост не капитала, а мусора, но тем самым она должна определить себя за пределами только энтропийной внешности, переопределив и изменив тем самым часть энтропии и процессов её выброса. Ранее мы предполагал, что такая выборочность должна выступать частью экскурса, поскольку часть мусора имеет некий промежуточный смысл, не являющийся в чистом виде ни энтропией, ни негэнтропией. Подобно тому как в результате художественного приёма и стремления к красоте слова достигается также некоторый смысл за пределами возвышенного чувственного опыта, так и жизнь становится новым производством, в котором мы должны определить в какой всё-таки момент её можно называть производством, определяющим некую сопоставимость с прибавочной стоимостью, а в какие моменты она имеет большую свободу — свободу не создавать стоимость вообще.

Об энергетической составляющей производственной функции

В целом энергетическая эффективность человеческой деятельности определяется функцией питания: действия должны приносить больший прирост накопления энергии, чем тратится энергии на деятельность. В этом смысле показатели КПД принципиально не отличаются для электростанции, сборщика ягод или модели машинного обучения. Причём сборщик ягод может служить наилучшим эквивалентом, поскольку для него можно непосредственно определить, какое количество ягод он должен съесть из собранного объёма и при минимально воздействии на природу (допустим, что он отправился в лес пешком и принёс незначительный ущерб путём сбора, а может даже выполнил некоторые полезные действия, связанные с перемещением упавших деревьев или формированием противопожарной тропы). В отношении традиционных КПД потребуется с другой стороны учесть все косвенные воздействия — от затрат работающих на станции, создававших её до воздействия выбросов. Машинное обучение и информационные технологии также становятся весьма энергозатратными, к тому же требуется учитывать косвенные воздействия, но ко всему прочему запросы отчасти по прежнему остаются условно бесплатными, поэтому функциональность ещё больше запутывается.

Но даже в случае с энергетическим балансом одного сборщика ягод всё не так просто: разные продукты обеспечивают разные вещества и всё не сводится только к углеводам, также условный «сборщик» вырастает в рамках некоторых общественных условий, поэтому к усилиям по сбору нужно добавить фактически некоторую долю энергии и труда на поддержание всей цивилизации. Когда мы говорим о данном действовании по сбору в течение некоторого отрезка времени, то речь идёт об оценке наименьшей допустимой нормы энергетической эффективности. В целом же необходимо либо вычислить некоторую пропорцию распределения усилий, которая в конце концов может быть сведена к стоимости и соответственно участвовать в общественной производственной функции, либо выбрать некоторый другой метод многокритериальной оптимизации, которую можно рассматривать и в рамках некоторой эстетической и системной рациональности.

Основу сопоставления энергетического и трудового действия создаёт не только история функционального труда и распространение технологии машинного обучения, но и великое разделение труда и капитала.

Формально машинное обучение всё ещё не рассматривается как технология, но фактически оно отвечает почти всем признакам трудовой функции (например, стремление достигать множества целей, отвечать на поставленные вопросы и выполнять действия исходя из естественной человеческой речи), за исключением необходимости жизненного поддержания и демографического восстановления. Поэтому его можно использовать в сравнительных исследованиях, чтобы вычленить ту самую скрытую составляющую человеческого труда.

Для Карла Маркса была важна материальное основание для дальнейшего совершенствования человека и это его предсказание оказалось совершенно пророческим исходя из статистики последующих веков. Но материальная обеспеченность и гармония с природой не всегда является путём в счастье, потому что оказалось, что сам человек не так видит своё назначение. Тем не менее, новое рабоче место создаётся в условиях ещё большей человечности, чем прежде, по крайней мере, если применить разумные критерии против эксплуатации, то рабочие места с ненадлежащими материальными условиями должны были бы исчезнуть. То почему так не происходит - это с одной стороны проблема системного контроля и общественной инженерии, но само нежелание людей брать на себя соответствующее проверятельство - это проблема гиперисторическая.

Новое избавление [от мусора]

jenya — Fri, 11 Apr 2025 22:12:11 GMT

Гиперсубъективное метаналожение

Психическое метаналожение словесного и бессловесного, рационального и внерационального происходит непрерывно как в личностном, так и общественном смысле. Личностно это означает опору на лимбическую систему и её сочленение со знаковым уровнем, которое далеко не всегда оказывается творчески плодотворным как бесполезным выглядит абсолютный слух сам по себе. Общественно же метаналожение было весьма затруднительным: видимо до настоящего времени сохраняется великая разделённость культурного, научного и технического. Поэтому само по себе идея включения культуры в научное познание обретает чаще всего дискурсивное наложение. Например, конференция может сопровождаться культурной программой, а культурология изучать психическое и медицинское воздействие музыки на организм. Хотя культурная терапия и используется с определённым успехом, но её результаты не всегда столь очевидны. Возможно в скором времени человечеству удастся продвинуться в этом направлении с совершенствование техники доведения сигнала до центральной нервной системы, так что будет даже возможно одновременно подключение к общественной информационной системе чувственных и иных областей. В таком виде с одной стороны станет возможным рассмотрение именно массового метаналожения, непосредственное наблюдение за коллективными чувствами, а с другой стороны — формирование собственно чувственного отдела общественного гиперсубъекта.

Здесь наконец будет явлено непосредственно культурное ядро общества как материальность ритмического и музыкального движения и можно будет доказать или опровергнуть гипотезу о первичной лимбической природе культурного и архетипического слоёв. Если это так, то и системный уровень получит своё чувственное наполнение и возможность гиперсубъективного воплощения.

Что касается авторства, то часть проблемы будет решена сама собой, если, например, сновидения и звучащая в голове музыка смогут непосредственно записываться на цифровой или аналоговый носитель, либо проигрывание сновидений даже станет доступно непосредственно из мозга. В случае выгрузки из отдельного мозга (если это действительно окажется возможным) авторство можно будет приписать данному субъекту, но лишь при относительной условности обозначения его как личность, хотя дополнительно может потребоваться существенная обработка, приведение к некоторому стилю и соответствующая работа видимо будет поручена коллективному гиперсубъекту в виде обученной культурной модели. То же самое можно сказать и в отношении научных открытий — доступ к скрытому от сознания уровню способен ускорить открытия, правда в этом случае автоматическая дополнительная обработка будет затруднена и потребуется привлечение научного редактора. В отношении же коллективного информационного взаимодействия, то в этом случае авторство будет коллективным и его в то же время отчасти можно будет приписать, но с другой стороны как и с коллективной научной работой принадлежность отдельных фрагментов не всегда возможно и требуется устанавливать. Но по крайней мере часть выгрузки будет относиться к коллективному гиперсубъекту.

Оливер Сакс в своём всестороннем обзоре музыкального мышления соглашается с гипотезой Ирвинга Дж. Мэсси о большей или меньшей независимости того, что можно обозначить музыкальная подсистема в человеческом мозгу[1]. Наблюдения о том, что музыка в нашей голове никогда не затихает, поэтому возможно потребуется одновременная выгрузка как сознания, так и независимой выгрузки музыкального представительство в мозгу.

Если общество уже давно больно шизофренией, создавая соответствующее симптоматическое «современное» искусство и общательные и игровые замкнутые пространство, то машинное обучение отражает и продолжает данную склонность с его стремление к повсеместным галлюцинациям и апатии, вводя образ универсального врача-гиперсубъекта, который с одной стороны должен стремиться к излечению, а с другой стороны — скорее лишь снимает симптомы и обострения. Но галлюцинации и излишняя беспорядочная деятельность — это лишь положительная симптоматика, применение для лечения которой музыки ограничено, хотя также возможно. Более плодотворна музыкальная терапия по отношению к негативной симптоматике (отсутствие мотивации, установление контактов)[1] и здесь следовательно гиперсубъект может передавать и распространять целительный звуковой поток. Хотя и само толкование медицины в этом отношении подлежит пересмотру вместе с изменением понятия «больного»: установив с помощью экскурса более размытые рамки нормальности лечение можно определить скорее как творчество, где врач и пациент выступают в одной связке, а не по разные стороны проблемы, проводя непрерывное исследование.

В принципе большая часть тезисов Оливера Сакса о недооценённости музыкального лечения выглядит удивительной в смысле не упоминания воздействия музыки по отношению к коллективному субъекту, которое продолжалось и со стороны пропаганды соцреализма и в рамках буржуазного искусства отвлечения и развлечения. Это было уже вторичное применение идеи сверхчеловека, но оно воплощалось в бесшовном достраивании действительности с одной стороны на энтузиастов производства, а с другой стороны — на неведомых фэнтезийных героев. Если это и не формулировалось явным образом в рамках социологии, то по крайней мере практика политического построительства была вполне направлена на культурное и эстетическое воздействие, которое могло быть даже и неосознанным как и стремление вести неявную космическую гонку в качестве символического обмена. В целом за последнее столетие эстетическое метаналожение было весьма существенным, но оно похоже не получило достаточной оценки как видоизменяющее и поддерживающее коллективную гиперсубъектность. Кроме того, оно было в первую очередь профилактическим, а с пропагандистской точки зрения само психическое здоровье могло отходить на второй план. Последствия повсеместного распространения ужастиков и игр с элементами насилия, как и переход открытых столкновений в сферу культурного и хозяйственного противостояния видимо ещё только предстоит оценить на фоне опыта открытых убийств и войн прошлого. Раньше война была средством для закрепления политической воли, теперь же этим средством становится информация и эстетика. Но от этого метаналожение становится всё более опасным и сильным, поскольку и нулевая и любая чуждая местной культуре эстетика наносит ущерб самым ядерным элементам общества, непосредственно разрушая само понятие человечности и как ритма и как движения. Особенно опасна в этом отношении создаваемая машинными моделями музыка, поскольку она с одной стороны смешивает разные культуры, а с другой стороны механически затирает коллективную память, формируя идеального, но обесчеловеченного гиперсубъекта.

Новое избавление [от мусора]

Но если мусорный труд предстаёт прежде всего функциональным, то он эстетически обездвиживает себя уже в этой безотзывной ссылочности. Однако если ссылочный субъект не является собственно субъектом и не осуществляет труд, то он сохраняет своё безразличное отношение и на уровне лимбической чувственности, тормозя функциональным трудом возможности одного или другого полушания. Открывающаяся синестезия в таком случае выступает основой формирования для пространства внутреннего экскурса, на котором ссылочный субъект преодолевает несобственную несубъектность, обретает возможность управления как чувственностью, так и словом 3.0 в целом. Управление как власть над собой без самого себя обозначивает и иную означенную ссылочность, и определяет внутреннюю мусорность как подлежащую преобразованию, ведь любое внешнее определение мусора похоже на проявление амнезии, когда больной каждую минуту удивляется оставленным им следам в дневнике. Только спасительный луч с небес или пробуждение чувственной музыкальности способно преобразовать мусор в новую действенность в отсутствие собственно переработки. Следовательно вовремя схваченный в своей изжитой прагматике несубъект становится преобразованным в иную измеримость, способную к воплощению в культурном пространстве.

Мусорный труд с другой стороны функционален и в своём конечном выражении как примитивен в своей ответственности раздельный сбор отходов. Мусорный труд набирает закреплённость и в рассылке красочности и в обзвоне и уведомительстве, в сообщательности необщательных внешнепроявлятельностей, где экстровертивание сомопереозначивается в несказательность обнулённости эстетического недискурса. Однако отходообразование стало следствием особой обозначенности потребителя как конкурентного пространства псевдорациональности, на котором уже преобладают лимбические символы. Богатство упаковки и полиграфии ведёт к излишкам расхода ценных ресурсов в виде роста не только составляющей согласования и выполнения требований, но и якобы эстетически важной красочности и иллюзорному символизму. Порочный круг псевдокультурной войны втягивает как отрицание культуры, так и культуру отрицания в поощрение вымышленного осимволивания, так что упаковка и удобство занимают всё более несопоставимый объём по сравнению с сердцевиной не только как ризома, но как пробка, разращивающая не крону и корни, а стволы. В конечном счёте стволы могут сращиваться за счёт несвоей упаковки тем самым позволять продолжать поддерживать внутреннюю индивидуалистичность при слабости внешней технорассредоточенности. Сетевенческая парадигма тем самым обретает скорее не ризомальную, а мусорную соединённость, словно бы сдавленную клещами утилизации в случае самовластия или народовластно слипающуюся плёнку взаимного оцифривания.

***

Итогом пробкового сращивания становится информационный псевдолес как предмет нового неискусства, послеприродно обозначивающий как противоестественность машинного мышления, так и контркультурность массового обессознанивания. Системный архетип как образ мира и его цикличности вновь сотворяет пространство гиперсубъекта как всепроникающую квантовую связность.

Но как возможна гиперсубъектность в условиях разделённости сознания и смерти автора? Субстратом гиперсубъектности может становиться как цифровое, так и аналоговое единеньейство, которое стремится преодолевать как функциональный, так и собственно труд, превращая его в мусорность человекосращивания. Труд становится информационно условным в силу данно-обусловленности (данные всё в большей мере не появляются за пределами цифрового мира, но части аналогового данностного пространства частично сохраняются, особенно в сфере искусства, где как виниловые пластинки, так и физические объекты находят свои и срощенность и противопоставленность потребительству). При всей разделённости словесного сознания его эмоциональная сердцевина может сохранять большую устойчивость и тем самым становиться противовесом опробкиванию экстровертированной эмоциональности псевдоинтеллекта.

Состоит ли единственная истина в том, что человек должен отказаться от своей очеловеченности? По крайней мере он должен стремиться к коллективности, но может ли он служить тому, чего не может осознавать? Может ли он устремляться к определённости непрерывного авторства, если его внутренняя устремлённость обращена в мусорность? Как только субъект смиряется с мусорностью как отрицательным обозначением эгоизма, он может обозначивать себя как альтруист, формируя неразрешимую крайность устремлений. Но в случае с гиперсубъектом эта проблема снимается: гиперсубъект не становится альтруистом, так как он совпадает по большей части с самим собой как с обществом или миром в целом. Но он может устремляться к эгоизму как обиндивидуаливанию, поэтому устремление от эгоизма приводит к переопределению человечности и авторства даже в условиях разделённости сознания, поскольку здесь оно всякий раз пересобирается.

***

Производственная функция мусора может заключаться в ссылочной афазии или амнезии, поскольку она обозначает попытку забвения как прошлого, так и будущего. Не сказанное становится привилегией бесклассовой измышлённости, тогда как большинство может не замечать, общаются ли они с функцией машинного обучения или с послефунккцией массовой человечности в её индивидуальной личностной явленности.

Личностная явленность гиперсубъекта тем самым приобретает оттенок вездесущего критерия принадлежности к нему как за пределами точки машинного объединеньейства, таки до неё. Данное вне общения становится менее явным, даже обладая некоторыми критериями иной истинности. Межличностная же его явленность и составляет функцию общения, но она стремится к своей послефункциональности как размытости самой функции и её направленности на некое преобразование за пределами сохранения самого соединения общающихся.

И всё же производственная функция мусора имеет значение, если мусора не становится большее, если она как мусоросос связывает и захоранивает недостаточности — тем самым она определяет и само содержание бытийственности как экзистенциала. И брошенность мусора обретает тем самым новое экзистенциальное значение.

***

С другой стороны мусорная функция определяет и саму производственную функцию в старом рациональном её понимании: если производство определяется целью как некоторыми изделием, а скорее наоборот той энтропией, которую оно организует, то это выглядит как более рациональная концепция, чем была таковой кажущаяся научность прошлого стремления к производству как функциональности. Собственно труд оказывается внутренней связующей, способной заменять кажущиеся внешние переменные, устанавливая соединение вертикального и горизонтального изменения. Одновременно это ставит вопрос о границе экскурса как проводимой в рамках производственной функции, избавляющейся от энтропии. Проектирование и системное мышление должно определять не только целевую систему и системы в окружении, но и вопросы после смерти системы и несистемность за пределами системы. В самом деле, чем более эффективна инженерия в создании целевой системы, тем больше она может жертвовать вопросами энтропийности за границами цели. Распространяя экскурс за рамки цели и против цели тем не менее можно не жертвовать целевой системностью, но дополнить её определённостью мусорности энтропии.

Граница мусорности как область определения соответствующей производственной функции поэтому является предметом изложения несловесного экскурса. Вопрос собственно разрушения объекта за пределами его использования является частью этой проблематики, но не всегда самой существенной. Конечно, вычислитель нужно проектировать не так, чтобы его было эргономично собирать и эстетично использовать, а чтобы заботиться о способах раздельного повторного системного использования материалов. Возможно, со временем эти функции будут автоматизированы, но как можно стремиться к нулевым выбросам, если каждый удар ножа по кухонной доске создаёт новые частицы микропластика, что не осознаётся, но тем не менее поддерживает беспочвенность дискурса даже ограниченной рациональности, превращая его в димускурс: в сознательную оправданность глазозакрывательства на вытесненные окруженции.

Упаковка, от которой нужно удалить этикетку, пробку и кольцо вокруг может и слишком затруднительна в своей разборности, но явно противостоит эргономике выбора потребителя, не подталкивая его к разбору (хотя некоторые упаковки отличаются особенной трудностью своего расстроительства/разбирательства (деконструкции)). В тоже время она может быть легко перепроектирована для лёгкости разбирательства. Достаточно наносить клей не на всю площадь этикетки, что сделает её возможно чуть менее ровной, но зато она станет на порядок лучше поддающейся разборке. Технологически же с приходом информационных витрин стремление сохранять упаковку ради неё самой выглядит парадоксально, ведь она большене несёт прямой рекламной функции на витрине магазина. Косвенное же эстетическое воздействие должно всецело переосмысливаться и осознанное потребление должно в итоге начинаться не с изучения состава товара, а с изучения лёгкости его разборки (и в этом оно собственно перестаёт быть процессом потребления в системном смысле выходя за рассмотрение целевой системы). Граница экскурса таким образом завершается в бачке системы раздельного сбора и в отверстии трубы канализации. Сложнее провести границу внутри собственно бутылки молока или кухонной столешницы или накопителя электромашины. Технология современного массового производства продовольствия превращает в консервы не только продукты, но и самих людей, поэтому техника инженерии здесь сталкивается вновь с неосознанностью человечества как бесчувственного гиперсубъекта, не замечающего собственного преобразования как и планетарного разрушительства. Но для прояснения того столкновения требуется переопределение общения с тем, чтобы проблематика границы отслеживания энтропии экскурсом была явлена уже в существующем дискурсе.

***

Между тем дискурс изначально существует не только и даже не столько как словесное явление, а скорее как внутренний музыкальный культурный код, основанный на артикуляции и ритмике местного сообщества. В этом смысле он существует скорее на уровне слова 0.9, чем 1.0, но парадоксальным образом именно дискурс связывают главным образом со словесным уровнем воздействия. Возможно это происходит по вторичным внешним признакам как следствия дискурса, так и одной из его форм — текстовой игры. Например, цифровое пространство стало ярким примером проявления поля для текстовой игры включённости и возможностей участников, подобно тому как общательные сети и приложения стремятся овладеть умами масс также казалось бы прежде всего в словесном смысле. Между тем сам объём и постоянство пересылаемого между участниками «общения» мусорного изобразительного и музыкального материала говорит о многом: о том, что первичной формой связывания и здесь остаются несловесные участки, пусть даже они не всегда явным образом обозначаются. И кроме того сам текст, лишённый музыкальности речи, должен вызвать симптом соответствующего дефицита. В обычных условиях когда голос хорошо знаком воображение продолжает его достраивать и внутренний голос собеседника следовательно может продолжать своё бытийствование уже через другого. Но если общение изначально возникает как текстовое, то место голоса следовательно занимает искусственный гиперсубъект, накладывающий свою голосовую дорожку даже в отсутствие машинного обучения.

Если не ясно что точно понимается под «общением» в информационном пространстве, то сама природа дискурса становится ещё более неопределённой. Его элементы закрепляются в наиболее важных беседах, в средоточиях смысла. И такие средоточия одновременно становятся областями стягивания замусоренности подобно большим мусорным пятнам в океане. В чём состоит дискурс, если его основная задача — состоять ни в чём и ни в чём не состоять? Лишь как только из средоточий удаляется дискурс, то они обретают некое подобие подлинности — одним из таких средоточий является гиперсубъектность каждого участника создания содержимого как нового объекта планетарной гиперсубъектности. Общение начинает здесь с одной стороны состоять в стремлении к бесконечному расширению без внутреннего смысла, но в то же время это общение как и любая другая недеятельность обнаруживает внутреннее гиперпространство, творящее и содержание и историю.

Гиперпространство истории

Повсюду мы наблюдаем присутствие человека немусорящего на этот раз не в попытке стать идеальным хищником, скрывающим своё присутствие от жертвы, а в попытке скрыть свою природу от прошлого своего же расточительства. Оказывающаяся противоречивой самость таким образом предстаёт в то же время великим разделением человека и нечеловека, существующее одновременно как ненужность мусора, необходимость его преобразования и безразличие к телеологии и прагматике. Проявления мусорного сознания могут находить разные формы: как попытка эстетической включённости представления мусора в качестве несделоготовки, как представление целебной силы искусства, главным образом музыки через неречевые средоточия, наконец как преобразование природной поверхности пересечением заброшенности и восстановления ненужных путей, представляющих тем самым отдых через новое отображение беспрагматической прагматики. Мусор тем самым преобразовывает и понятие гиперсубъекта как ненаправленного на действие, мусорного гиперсубъекта, который тем самым может стать источником новой прагматики подобно тому как ненужные галлюцинации машинного обучения могут создавать и неотличимые от жизненных пространств образы, оставляя всем поклонникам реализма неисчерпаемое поле для критики на этот раз той действительности, которой не существует.

Поэтому информационное творчество и область машинного обучения с одной стороны являются новой универсальной бомбой, ставшей новым неостановимым источником информационного загрязнения, терроризма и нападок одних субъектов на других, но с другой стороны весь этот мусор может удаляться довольно быстро. Поэтому задача человечества теперь сходна как в природной, так и информационной областях: в первой необходимо внедрять бактериальные и ороботенные переработчики, позволяющие превращать мусор в новую среду обитания, а во второй — создавать информационных червей, способных отличать всё важное от целенаправленного и воздействующего (того, что когда-то считалось прагматичным, но было скорее навязыванием рекламы и пропаганды), хотя бы с вероятностью 99,9%. Но если население продолжит подкармливать эстетических червей, то их будет сложно вывести с помощью подобного воздействия, как и избавить окружающее пространство от непрерывно выбрасывающих полиэтилен субъектов потому что таково закрепление гиперсубъектной привычки и несдержанности.

Но мысль о полном избавлении от мусора или же о представлении о мусоре как всегда отрицательном явлении является в конечном смысле абсурдной, хотя этот абсурд продолжает обозначаться в качестве научной истины. Как в обозримом прошлом, так и в ближайшем будущем человек оказывал и будет оказывать существенное воздействие, в том числе оставляя мусорный след, неся разрушение планетарных систем. Мусор таким образом неизбежен как внешнее явление, а также и как внутренняя установка, с которой нужно смириться. Если же часть человеческой деятельности обозначить как органическую (там, где воздействие незначительное или внешние системы достаточно устойчивы или же даже умеренное воздействие приводит к их большей устойчивости), то получается, что одни и те же действия к одних условиях могут приводить к появлению мусора, а в других — нет. Поэтому стремление к замещению неорганической деятельности на органическую — это новый идеал гиперсубъективности. Гиперсубъект тем самым уже избавляется от собственно субъекта, но он стремится избавиться и от гиперсубъекта, даже если он обозначен как новая грань прогресса, науки, человеческого или машинного обучения.

Научность в этом смысле выступает неотличимым источником мусора как и новостные сводки, поскольку большая часть содержимого либо не проходит внутреннюю проверку целостности, либо оказывается затерянной среди всеобщего информационного поля. Более того, это даже более опасный источник загрязнения для массового общественного сознания, поскольку ему приписываются свойства властности и непререкаемости. Если же взять само научное сообщество, то они наоборот привержены идее опровержимости, то есть осознают мусорность знания по крайней мере в части значения, правда далеко не всегда, поскольку и часть представителей стремятся следовать некоторой теории местного сообщества или собственной разработки, либо теряют стремление к изменениям вместе с потерей нейропластичности, либо исходя имеют изначальную низкую нейропластичность. К тому же сама по себе нейропластичность создаёт возможности для пересмотра как внутри концепции, так и для смены области и средств исследования, но она ничего не может сделать со сложившимся убеждением в правоте или в истинности. Таким образом, местная фактуальная точка может создавать вертикальный пузырь зацикленности знания, который существует как защитная оболочка в данной точке истории, но также эта истинность знания и осознанности проецируется на прошлое и будущее, образуя тем самым научный дискурс истинности. В противоположность этому научный дискурс опровержимости расширяет местную точку через прошлое и будущее непосредственно горизонтальным образом, но тем самым он показывает неизменную истинность данной точки как относительную. Если же мы стремимся избавиться от дискурса, то нужно учитывать как возможность горизонтального, так и вертикального сдвига как неотъемлемой вездесущей мусорности, образующей бессубъектное гиперпространство.

Вертикальный мусорный сдвиг означает необходимость отрицания самости мысли не просто как пререкание с властностью сверхсознания и даже самого сознания, но скорее как непрерывную противоречивость средоточий сна и бодорствования. Действительно, значительная часть творчества как источника положительной мусорности возникает в пограничных состояниях или где происходит ненамеренная трансгрессия этой границы. Следовательно, нормальным положением для создания и поддержания общественной истинности является нахождение на этой границе в устремлённости к поиску путей взаимного дополнения. Возможно, что такое положение с точки зрения психиатрии прошлого будет выглядеть скорее как отклонение, чем норма — но это показывает как раз необходимость пересмотра научности в этом направлении. Нахождение же более глубокого источника культуры в лимбической системе (в первую очередь через встроенные интонационные, тембральные, ритмически и артикуляционные элементы), чем словесная поверхность дискурса означает и коренной пересмотр критерия истинности и самой области абстрагирования как замкнутой сущности. Истинность возвращается к своему внерациональному полю, точнее само поле ratio получает более точные очертания, которые всегда были основой как для познания, так и представления о бытии.

Горизонтальный мусорный сдвиг раскрывает тонкости противоисторичности множеством способов. «Запись истории» вообще превращается в условное действие, которое складывает противоречивые факты, нанизывая их на общий срединный путь. Старая история «победителей» могла представляться как широкая магистраль, сначала рассекающая поверхность природы, затем постепенно приспосабливающая окружающее под свои нужды, представляя тем самым всё как прогресс, подчинённый двунаправленному движению из прошлого в будущее и обратно. То, что это историнение представлялось однонаправленными было иллюзией как некоторых периодов, так и науки в целом, но то, что историческое движение может приводить к ухудшению, чем к улучшению в отдельные периоды или даже на большей части своего пути — несомненный факт. В любом случае обозначение некоторых соотношений как законов имеет ограниченное значение, поскольку новая история уже не представляет собой пересечения в старом смысле, она отображает бесшовную или осознанную пересечённость. Вместо магистрали с рычащими металлическими потомками хищников белковых теперь здесь неторопливый шёпот археологов как белковых, так и металлопластиковых, перемещающихся на вертокрылых средствах, либо несущийся в стеклянной трубе по эстакаде или туннелю поезд. Точного пути здесь больше нет, но есть память о существенных точках, в которых находилось человечество, о которых можно судить как по черепкам, так и по крошкам асфальтобетона.

Если вернуться на проблематику возникновения слова 1.0, то, допустим, вертикальное историнение homo sapiens может продолжать считать homo neanderthalensis архетипическими дикарями и людоедами, но у нас есть свидетельства того, что возможно, именно этот подвид изобрёл искусство. Может также оказаться, что они были носителями уникального протоязыка более совершенного в смысле соединения чувства и музыкальности, хотя не имеющего привычного нам словесного выражения. Теперь скорее всего мы не сможем сказать наверняка (если только внезапно не обнаружится какой-то материальный след письменности неандертальцев с посланием для sapiens-ов и их примитивной культуры), в чём состояла историческая правда и каковы были особенности переселения homo, происходил ли культурный обмен или скорее это можно было назвать враждой. По крайней мере больше нет нужды отдавать предпочтение одной или другой культуре и делать это не так, будто бы говоря об истории мы посещаем этнографический музей. Такое пересечение и было наследием логики поглощения и замещения, а в лучшем случае наложения и местного сбережения. Вместо этого историческая пересечённость означает, что человек создаёт музей для собственной этнографии, куда прежде всего помещает собственную личность, и из этой точки он может продолжать наблюдение за внешним миром, периодически открывая дверь или проникая через решётку путём трансгрессии.

Список упомянутых источников

1. Сакс О. Музыкофилия [пер. с англ. АН Анваера] // М.: Издательство АСТ. 2017.

Великое разделение

jenya — Sat, 22 Mar 2025 20:55:37 GMT

Все системы входят в надсистемы. А надсистемы — в наднадсистемы. Когда мы что-то разрабатываем — мы всегда под? Ничего ли это не напоминает как концепция? Мы обсуждали это уже много раз как дискурс, стремящийся вносить разделение (один из двух способов действия дискурса). В действительности понятно, что одни системы всегда входят в другие. Но в технических системах конечно же лучше этого избегать, лучше не пускать ток там, где он не должен течь. В природных системах происходит часто не так: вода течёт не в рамках набережных, а в пределах трёхмерных фракталов, вокруг каждой песчинки, границы возникают и исчезают сами по себе и кажется, что их никто не проектирует. Природные границы по сути существуют, но часто являются размытыми и теперь люди вновь кажется возвращаются к этой трактовке после миллионов лет того, как они ходили и размечали тропинки, делали отметки на деревьях и пометки среди саванн. Великое выделение дороги вновь стремительно становится быть неразличимым на фоне окружающего леса или поля. Когда мы говорим «экология», то по сути продолжаем сложившееся мышление, научный и любой другой дискурс, стремящийся смоделировать то, что изначально по сути является одновременно и моделью и действительностью. Модель видится по эту сторону дороги, а мир существует где-то там, где есть только наложения следов, запахов, звуков. Наверное без этого мы просто не могли бы мыслить, мы не были бы людьми — наши мыслительные способности по сути сложились как сегодня видится из набора высокоэффективных правил различения, ограничивания объектов в действительности. Но окружающее мышление, окруженции существуют по иным правилам. Иногда их удаётся смоделировать как и попытаться восстановить мамонта на примере мыши — и тогда кажется мы возвращаемся куда-то вглубь природного нововведения минуя собственно современное системное мышление (за исключением того, что итоги научной работы будут отражены с помощью основанных на системном мышлении технических средств). Всё чаще даже удаётся спасать отдельные виды, препятствуя их исчезновению вследствие нашего же предыдущего моделирования. Но до системного мышления будущего ещё далеко, как и до мышления будущего в принципе, до нового языка, который бы мог быть одновременно и моделью и действительностью.

В системном мышлении 2.0 нет ничего плохого, пока оно касается проектирования и развития технических систем. Но вот относительно взаимодействия этих систем как с людьми, так и с природой есть большие проблемы. Собственно это было названо «взаимодействием» как частью от интерфейса, но взаимодействие техническое мало похоже на взаимодействие действительное. В сущности нам всегда теперь приходится сводить и приравнивать, «редуцировать» себя, человечество, природу до той модели, в которую они должны быть встроены. Иначе оказывается, что просто невозможно взаимодействие. Более того, как только системное мышление доходит до государственного уровня, то оцифривание означает признание любого аналогового взаимодействия незаконным. Тем самым происходит подмена общественной системы систем на техническую систему. И возможно, что в этом смысле она оказывается скорее системой в кавычках, чем собственно общественная «система». Может быть общественный прирост систем сложнее или невозможно измерить, но он проявляется в виде косвенных статистических показателей. Получив непосредственную сумму отметок, одобрений, просмотров страниц мы можем создать и проверить некоторую гипотезу по поводу технической части, но в отношении собственно жизни это всего будет некоторое поведенчество, сведенчество к представлению мысли как нажатия мыши. Возможно как и с народовластием в этом смысле техническое сведенчество — это худший вариант, но лучший из других худших. Тем не менее, техническая демократия открывает невиданные возможности для манипуляции и делает саму идею народовластия бессмысленной.

Другим принципиальным вопросом является воздействие на общество, на общественную систему с помощью благотворительности или рынка. Оказывается, что мы не очень понимаем как воздействуют и то и другое. Благотворительность как и благоприятные хозяйственные условия приводят к своеобразной атрофии самих обществ с одной стороны и к появлению бюрократических опухолей вокруг мест распределения благ — с другой. Кажется, что некоторые средств были найдены, но они оказались подобны дорогому лекарству, которое работает только в 10% случаев. То есть выжившим повезло, они перебрались в когорту «развитости», хотя и столкнулись с новыми проблемами, которые пока кажется не подвластны никому. Тем не менее, мы можем сказать, что отчасти успехи были связаны именно с применением системного подхода, со стремлением к эффективности управления, не с абстрактной кибернетической оптимизацией, а с улучшениями стабильности и качества производства. И с другой стороны рациональность или ограниченную рациональность хозяйственной сферы пока не удавалась совместить с иррациональностью общественной. Возможно это получится сделать с помощью новой эстетики, с развитием идей мышления после слово 3.0. Но нельзя привыкших помогать безвозмездно (альтруистски) сразу превратить в общественных предпринимателей, как и избавить предпринимателей от индивидуализма и стяжательства с другой стороны. Конечно, это должно прийти со временем, которого, к сожалению не остаётся. С другой стороны, может быть срединного пути вовсе не существует и потребуется найти какой-то иной путь.

***

Иные пути кто-то находит в эстетике, кто-то в стремлении к новому чуду машинного обучения или старого научного метода противоисторизма. Возможно почти всем подходам за исключением романтического онтологизма действительности как недействительности недостаёт некоторой доли стремления к раскрытию взаимодействий. Например, эстетика может устремляться к изучению послефункционализма, рассматривая и рабочего и управленца за пределами их собственных функций, опосредуя метафункцию уже даже не через стремление к будущей автоматизации человеческого поведения на уровне роботов, а изначально через бессмысленность повторяемости, данной как необходимость вместо управления только командовать, вместо работы — только выполнять. Любая даже уменьательская эстетика поэтому здесь обнуляется полностью и становится нулевой и далее отрицательной. Как отрицательные цены обнуляют как рынки, так и налоговые заявительства, так и отрицательная мысль превращает организацию в труху, но прошлого, а скорее будущего, которое пропадает вместе с ненаступившей идей прогресса. Поскольку идея прогресса оказывается каждый раз тупиковой веткой вне эстетики, вне мысли как одухотворённой плоти, не просто разделению на rex corporalis.

К чему приводит излишний функционализм? К тому, что от сущности остаётся только дискурс. Дискурс неизбежности происшествия прошедшего, открывающий путь в определённость, но закрывающий путь к эстетике. Проверенная эстетика продолжает радовать слух и глаз проверенностью своей вибристости и беззернистости, но она ничего не прибавляет в смысле выхода за свои границы. И чем больше она устремляется к понятиям качества передачи, тем больше она теряет в понятии человечности. Казалось бы этот путь от аналогового прошлого к цифровому будущему может быть иным, но он проходит через фильтр информационного дискурса всё большее приближая ограниченность нулевой эстетики.

Мы бы хотели увидеть чистый образ человека на наладонном экране будто бы обрести возможность управлять каждым человеком в отдельности и всем человечеством в сумме. Но общество как и человечество не сводится ни к фактам, ни к людям, ни даже к сумме фактов и факта прироста фактов. Мысль возникает где-то в коллективном мышлении и попытка его разложения на части оказывается опытом наблюдения post-factum. Приростная мысль оказывается либо бессистемной, либо неразличимой как функция оказывается недостижимой по мере излишнего удаления от действительности, если это удаление — очередное перекодирование аналогового сигнала в цифровой и обратно. Безусловно, мы всегда стремимся наблюдать будущее бесшовно как и не видеть зернистость экранов. Возможно даже, что вымышленный мир с совершенствованием технологии сможет полностью заменить действительность. Но в сущности что останется от человека там, где он обернётся как свёрнутая волновая функция своей извечной природы? Возможно когда-то станут возможны путешествия во времени и тогда наконец извечный вопрос историцизма отпадёт, как и исчезнет основа для общественных наук прошлого. Вписывая человека в систему нам приходится обозначать его некоторой функцией, но возможно, что начинать нужно скорее не с человека, а с общества в целом.

Мы бы хотели найти такой дискурс, который бы не влиял на нас. Мы бы хотели иметь такую власть над собой, которая бы была не властна, могла бы называться. Но очевидно, что логически это невозможно. Свобода — это лишь вывеска для власти. Это обратная сторона взаимодействия дискурса. Возможно, создавая слово 3.0 — это стремление к новому пониманию дискурса, к определению его как экскурса, который выходит за пределы метадискурса — за грань представления неважности любого дискурса и одновременно возможности выбора любого дискурса как самого истинного (но именно в этом и проявляется ложность самости, поскольку истинность бесшовно может переключаться с одного дискурса на другой). Но эта возможность всегда существует для слова благодаря его абстрагированию и возможности избавляться от разделённости. Оставалось не ясным только то, что истинность всё же существует как историческое открытие подобно тому как в физике истина накапливается в результате множественного эксперимента. Историческая статистика была по крайней мере как абстракция множества историй отдельных племён, отдельных групп, теперь же она сведена до эстетики отдельных людей, поскольку племена и группы растворились в ошаривании.

Раньше хозяйство перепрозводило кастрюли и рельсы. Теперь в эпоху хозяйства услуг люди перепроизводят собак и музыку. Не сказать, чтобы это было плохо само по себе, но и братья наши меньшие и ноты бывают разные. Дело правда не в самих составляющих генетики и звуковой нотации, а в том, как эти языки вписаны в прагматику 2.9. Они могут оставаться просто развлечением, а могут приобретать эстетическую и историческую наполненность, о которой авторы (или точнее неавторы со времени смерти автора, и именно из-за подобных ограничений на авторство автор перестаёт субъектно бытийствовать) могли только догадываться. И элитное и породистое здесь далеко не всегда лучше и нужнее, чем обратное (с одной стороны кто-то призывает разводить только породистых собак по лицензии — но контроль рождаемости и отбор — это и есть самое утрированное понятие евгеники; беспородистые собаки — это хоть какой-то шанс для природы взять своё, избавиться от власти знака; но пока свобода этого пути проявляется действительно обычно в отсутствии дополнительного закона управления численностью за исключением самого дискурса, определённого рынком и другими институтами). В этом смысле дискурс разделённости культуры и противокультуры исчезает как класс.

Это исчезновение легко проследить по поверхности (экстерьеру) собаки или по звучанию звучанию музыки, направленной на само это звучание. Здесь проявляется некоторый символический слой, призванный отражать некий образ жизни и мысли владельца. Выход в свет должен производиться с соблюдением норм, которые распространяются не только на непосредственный экстерьер человека, но и на способность его управлять жизнью окружающих. Подчинение природы и жизни человеческой власти, воле (независимо от её действительного бытийствованя) и отражается в символе породистой собаки. Звук в окружающем пространстве также должен быть подчинён человеку, поэтому он требует столь же детального и качественного выражения, как и экстерьер жизни. Но там человек надсмехается над задумкой творца, здесь — над порывом умершего автора. Поэтому в том, что касается собственно одеяния непосредственного человека по эту сторону действительности — он может быть нигилистом от повседневности, поскольку здесь в его абстракции знак не представляет властного значения. Власть над самим собой здесь конечно может быть выражена символом свободы, но он неизменно сражается за необходимость подчинять и себя, хотя бы и вымышленно.

Поверхность собаки между тем обозначивает знак точно также как знак представляет отражение моды на поверхности человека. Формальный общественный слой нависает над телом точно также как выеденные черты отделены от исходной природы. Тело само выступает как просвечивающий знак подобно тому как дорожный свет отражает свет фар устремлённых в его сторону. Но на животных и детях замаскированность проще отслеживать, потому что управление и подчинение выносятся явным образом на отдельный функциональный вид. Но, управляя жизнью, люди вынуждены в первую очередь ей подчиниться, правда это несколько в разные её проявления. Поверхность собаки — это уже удалённая от индивидуальности область, но она своей иллюзорности может не отличаться от непосредственного телесного носителя. По мере развития и проникновения информационной технологии разница в сущности всё больше исчезает и даже человек лишается органов. То что, кожа становится тканью искусства — лишь косвенное проявление соответствующей проблематики, а в целом лишь некие основополагающие причины могут заставить людей пересмотреть то, что вызвано наложением знаков.

Искусство как эстетика может быть такой основополагающей причиной, но только когда она преломляется исторически в некотором жизненном представлении, который мы можем обозначать как экскурс. Эстетике далеко не так просто проникнуть в повседневность как мнению кинокритика с крупного фестиваля, ведь доподлинно неизвестно, что же лежит в основе этого мнения. К этому понимаю можно стремиться, если продолжать эстетическое потребление, но каждый раз когда мы говорим потребление не ясно, на каком из путей мы находимся: где мы уже достигли несбыточной мечты стать сотворцами, а где мы лишь подкрепляем некоторые мозговые центры удовольствия? Понимание этой развилочности уже важный шаг вперёд и важный шаг на пути к слову 3.0, и практика, общественное и природное воплощение в будущем и прошлом могут продолжать оставаться критериями для истинности того, что было/будет сотворено. Этот пересмотр можно конечно видеть в отдельных направлениях как моды, так и музыки — попытки скрестить искусственное и естественное продолжаются, но это обычно всего лишь знак для масс, которые его принимают. Создание собственного знака же — это нечто иное. В этом смысле любой маляр и штукатур выше, чем архитектор, почти повторяющий проект соседнего бюро или придумывающий небоскрёб в форме яйца. Конечно же небоскрёб в форме разрезающей как меч землю сверкающей линии — это совсем другое, но может быть это действительно (если мы избавляемся от самой грани действительности) некоторое вскрытие знака как обнажение приёма? Это может доказать и проверить каждый, кто выйдет во двор с собакой, покрытой блёстками (а лучше украшенной стилизованными кольцами или бусинами времён позднего палеолита) или подстриженной в форме зебры. Конечно, на электронной площадке будет больше шансов найти единомышленников по экспериментам. Но поскольку площадки заточены на откликательность и повторительность, то эксперимент всегда должен быть некоторым усреднением и содержать элемент, обеспечивающий заинтересованность. Знак на теле собаки во дворе опровергает хозяина и отторгает соседей, привыкших видеть в знаке шаблон общественного благополучия и нормальности. Знак в электронном пространстве становится символом отвлечения от обычной действительности и подлинная экспериментальность становится уделом меньшинства, что видно по количеству просмотров лекций видных учёных или прослушиванию экспериментальных жанров. Получается, что на сегодня мы находимся ещё на одной развилке, где между тем и физическая и электронная действительности всё ещё довольно косны и неповоротливы.

Направленную музыку как танцевального, так и джазового (по крайней мере по большей его части по объёму прослушиваний) пучка можно назвать средоточной на звучании скорее чем звуке. С одной стороны, это сведенчество к наименьшему, а с другой — любая музыка должна быть средоточна как на звукчании, так и на замысле. Когда-то это было вечной борьбой концепций формы и содержания, но потом оказывается, что в какие-то эпохи было важно одно, в какие-то — другое. Иногда достигается некоторый баланс, но мы не можем считать это нормой, как и отдавать предпочтение одному или другому. Мы даже не можем разделить системы на создающую и действующую части. Музыка — это действительно подобная система действования, точнее она и есть действующее звучание, и как только появляется элемент включённости, как только разрушается 4 стена, как только слушатель пытается стать частью музыки, то система перестаёт быть таковой подобно тому как прерывается игра из-за выбежавшего болельщика или будет остановлен концерт выкриком.

Но более важной неразделимой системой является культурно-прагматический цикл деятельности, в котором эстетика проявляется каждый раз как новый виток действия и где музыка может быть неотделима от труда. Если она собственно возникает в таком труде, то она же его и определяет и означивает. Можно сказать, что и собака означивает своего владельца, поскольку она прорастает через него своей жизнь — она его просвечивает и он становится функцией её жизни, веселья и беззаботности, а не наоборот. Послефункциональность тем самым заменяется на многоуровневую и взаимную функциональность, но сама она — лишь небольшой штрих в общей картине цикла деятельности.

Если в допромышленную эпоху можно было сомневаться в том, что представляет собой человек как поверхность в рамках ритуальной и символической функции, то теперь эта поверхность стала продолжением рекламной площади, имя которой — сам владелец. После слияния моды с продажничеством это стало не прихотью индивидуалистов или сетевенцев, а насущной необходимостью общественного института противоскуфства. Рекламная поверхность человека определяет его как вездесущий общественный капитал, как продолжение производственной функции, направленной на непрерывную работу. Больше всего человек трудится в бездействии, потому что этот отдых и обеспечивает его послушание и безропотный функционализм. Такая схема по своей сути противоэстетична, но хозяйственно эффективна. Достигая производственных успехов хозяйство как индивидуализма, так и капитализма тем самым убивает человечность. Человечность становится предметом выживания в условиях стремления к успеху. Социализм подошёл к почти той же черте с противоположной стороны: идеология развития постепенно выродилась в массовую галлюцинацию обыденных «истин», особенно в сфере понимания общества и других людей. Тем самым истина выживания становится также весьма пессимистической и к тому же лишённой стремления у успеху. И вновь мы можем наблюдать разделённость направлений, которую невозможно преодолеть срединным путём. Можно представить процветающий социализм, создающий непрерывный успех через доступность бытийственного окружения для развития, но можно представить и вторую подсистему капитализма как контркультурное вытеснение из массовой функции производства. Но в условиях оцифривания эти возможности всё более сужаются, поскольку оно означает в сущности как возможность ещё большего средоточения, так и управляемость через надзор за хаосом или же более тонкую метаинженерию общественных процессов.

Все системы входят в надсистемы, но часто оказывается, что надсистемы входят в сами себя.

Гиперобъекты и гиперсубъекты

Информационное пространство становится закрытым магическим миром получения выгоды и участия в распродажах, получения скидочных ссылок, уподобленных новым молитвам. Люди теперь молятся на бога торговли — рыночную площадь, посещение которой неизменно превращается в положительный опыт получения нескончаемых преимуществ, которые по большей части являются иллюзорными. Кажется, что лишь меньшинство старается выйти за пределы этой тёмной экологии инфообщество и перейти к естественной теологии божественого в принципе. При этом мы допускаем наличие промысла божьего в скидочном коде, но мы всегда относимся к нему скептически. Поведенчество обзначает в этом случае магический ритуал, расшифровывающий случайность рыночного колебания хаоса. Действие как толкование знака всегда обозначает символическую расширфровку реальности, поэтому материальность в смысле исходного поведенчества

Мы не можем постичь гиперобъекты как климата, так и полиэтиленового пакета, поэтому они становчтся основными элементами цифрового иконостаса. Но послесовременность имеет дело как плоская нулевая онтология с единственным гиперобъектом самой современности (когда он иногда становится гипер гиперобъектом, но этот опыт скорее инетересен в рамках послесовременизма, чем послесовременности). Это возможно именно потому, что восприятие в будущее и прошлое схлопнуты, шкала времени примерно становится логарифмической. Но городское пространство становится таким же благодаря транспортным системам. Вязкость приводит к тому, что общественное сознание стремится избавиться от любой формы средоточности, даже от городских центров в виде небоскрёбов или правительственного здания. Вместо этого сама системность становится проводнико поведенчества и возводит в ранг жизненности рассредоточие торговых центров или транспортного дворца скорее в виде бетонных и стеклянных поверхностей туннеля, чем станции.

Но чтобы переварить ограниченность осознанности гиперобъекта, нужно перейти к рассмотрению гиперсубъекта, хотя он может быть и не существующим как материальное сведенчество к общественному телу. Здесь мы можем рассматривать новую распределённую субъектность через всю эстетику поверхности окружающего мира, а планетарную субъектность — через наблюдение всего тела Геи. Наблюдая изменение объекта как обладающего собственной онтологией мы превращаем его не в часть нашего сознания, а в часть планетарного и мирового сознания. В этом смысле изменение стаканности стакана не является сознанием, но оно как культурный объект становится частью гиперсубъектности за пределами материала.

Гиперсубъектность также должна переставать быть субъективность в смысле как авторства, так и человечества. Вместо этого она отражает работу без авторства как непрерывную эстетику повсеместного развития и совершенствования. Но это означает вовсе не осознанность, а скорее наоборот — глубинные бессознательные архетипы, проявляемые на много миллионов лет раньше собственного рождения. Как цивилизация может возвращаться к слову 0.9 через слово 3.0, так и каждый субъект может преодолевать субъективность 1.0 через субъектность 3.0 и возвращаться к бессубъектности 0.9. Точкой пересечения и расхождения гиперобъектности и гиперсубъектности таким образом становится также прагматика уровня позднего послесовременизма 2.9.

Если гиперобъект послесовременности мог как капиталистический идеал представлять собой объектность всех видов капитала в их взаимовключённой сделоготовке, то после пересечения он в качестве изменённого эйдоса утрачивает сведенческие основания первичности предпринимательского духа и преобразует свою трансцендентальность в энергию гиперсубъективного опосредования как человечностности самой человечности. Как знак наступающего экскурса опересовременивания он вторгается в замусоренные поля сознания поглощая на этот раз неосознанностью всего скрытого, что и проявляет само сознание как информационную помойку, а не наоборот. Стремление разгребать мусор и всё неважное, как и стремление превращать всё в незначительность, готовую к аннигиляции — вот что определяет и свёртывание самого дискурса как попытку установить значимость разделённости во власти. Застав себя как отрицание прошлой субъективности гиперсубъектность оборачивается именно в этот момент межпланетарным единством не как проекция человекосредоточности, а как рассредоточенная множественность неопределенности сущности эстетического становления всего несбыточного.

Ссылочный несубъект

Сам гиперсубъект хотел бы видеть гиперсубъектность в качестве машинно обученной модели человечества. Но мечта об отрыве обученной модели от её источников продолжает оставаться иллюзорной. В случае отрыва будет разорвана связь времён и заменена на универсальный функционализм как внешнюю онтологию использования или поведения. Кажется, что если что-то ведёт себя как человек, значит это человек. Так мы общаемся с общательным ботом в беседе и можем не обращать внимание на искусственность диалога, на то, что мы «общаемся», а не общаемся. С другой стороны, то же самое часто происходит и в жизни и в театре. Установить точную границу сжатия гиперсубъектности не всегда возможно

Новое великое разделение — это разница между искусством как галлюцинациями коллективного человечества или той иной цивилизации и машинным противоискусством. Оно противо- в том смысле, что оно не признаёт человечество в качестве субъекта, но сохраняет его лишь в виде ссылке. Когда-то противоискусство было антитезой например высокому как ссылка и его отрицание, как авангард стал во вторую очередь противопоставлением традиции парижской академии. Так и современная наука сама забывает, что она становится мифом в каждой точке собственного доказательства, а также и в предшествующей аксиоматике. И если наука стремится исчезнуть как историчность, поскольку она может существовать только от одной точки до другой, то она превращает горизонтальную разделённость в вертикальную и обратно. Точнее вертикальное разделение становится как в настоящем обзоре предметом этнографии или прикладного человековедения (антропологии), либо в широком обществознания и в промежутках — общественной психологии. И тогда наука стремится исчезнуть как истинность, если онтология уже удалена как достижимость данной точки, но не всех точек до или после. Сумма фактов тем самым сжимается до одной точки сознательной определённости ссылочного субъекта, который незаметно для себя начинает существовать в нескольких параллельных состояниях, отчасти сознательных, отчасти может быть стремящихся к музыкальному протоязыку.

Но оматериаливание страдало той же пристрастностью к суммированию всего прибавочного продукта данного исторического факта производства. Но хозяйство становится теоретически устаревшим как только мы заменяем теорию создания и распределения товара на проблему создания и удаления мусора. Новая экономка — это теория мусора как экскурса сопричастности человеческого и природного сетевения. Больше нет материала как итога труда, больше нет труда как осознанной деятельности, лишь есть беспорядочные попытки ссылочного субъекта к самоосознанию зацикленной ссылочности. Беспорядочная ссылочность и может быть вместе с тем новой теорией личности, поскольку и сам язык похож на сведение к функции называния. Ссылочность субъекта — это как раз и есть называния сознания, ссылка на субъектность — это и есть одновременно ссылка на субъекта как образующая его коренное построительство.

Здесь становится странно, что люди увлечены созданием некоторой категории стоимости, тогда как на самом деле они не замечают, что по большей части создают мусор. И они не могут избавиться от следа, вдобавок определяя и себя по сути как разделённость множественностей, каждое слово как дискурс. Получается, что создание «стоимости» было всегда отрицательной, но между тем она обеспечивала создание «богатства». Видимо этот процесс нужно описывать по аналогии с айсбергом, который и обозначает видимость богатства, как небольшую часть упорядоченности, создаваемую над океаном неопределённости. Наблюдение со спутника за динамикой льдов — это всего лишь метафора рациональности, которая казалась лежащей в основе всего, тогда как сама основательная ценность была ценностью вытесненного мусора. Мусор здесь конечно же и сам выступает выступает по большей части метафорой творчества и сознания: большая часть предприятий превращается в мусор, большая часть творений отправляет почти в ту же корзину. Возможно циник скажет, что и большая часть людей вносит лишь механический вклад и их жизнь остаётся столь же ничтожной, что всех маленьких людей можно отправить в корзину истории, даже если когда-то они обладали самой мусорной из всех составляющих жизненного пространство — властью.

Но мусор приобретает как отрицательную, так и положительную коннотацию — обозначающее исчезающей бессмысленности. Но бессмысленность и незначительность одновременно становится и положительным творческим порывом, поскольку эстетическая ценность по сути обозначает параллельное и независимое знаковое пространство рядом с хозяйственно ценностным. Продумывание как «дизайн» всё больше становится идеологией переработки мусора как жизни: оно встраивает мусор в дома, в помещения, оно же стремится к непрерывному избавлению от мусора как категории. Конечная цель нового хозяйства — создать замкнутость циклов, окончательно отделившись от природы, либо выявив возможность продуманного встраивания общественных циклов в природные. Системность 1.0 могла ошибаться в том, что жизнь — это жизнь одного организма, в этом смысле устойчивость определяется многосторонним циклом множественной деятельности, не оставляющих следов. Но стирание следов — это не отдельное действие по их удалению, а построение с неопределённым итогом, которое размыкает цикл как устойчивость, которое оставляет место для встраивания хаотических процессов в иллюзию рациональности. Рациональность после великого разделения ссылочной субъектности уже никогда не будет прежней, новая иррациональность — это метаналожение системной, культурной и природной цикличности.

Слово 3.0

jenya — Tue, 11 Feb 2025 05:17:08 GMT

Что есть слово? Связующая цивилизации, основа и клей общественных молекул, может быть простая прослойка или всё-таки самое важное звено? Вероятнее всего это главным образом политический дискурс до тех пор, пока оно не становится инструментом. Инструментально оно превращается в то же, для чего его используют и животные и растения — носителем информации. Для людей же действительно в словах важны не сами слова и даже не тот смысл, который за ними стоит в образе знаков разного порядка. Ведь за образами стоит нечто, что стало называться в послесовременности послепослеиронией или метаиронией, как иронией над самой иронией. Со мной это кажется было всегда: так легко было говорить, зная, что всё сказанное — запутанная ирония и никогда почти не распознать, где правда, а где ложь. Само разделение это уже не важно, поскольку на области этого разделения зашифрована сама жизнь. Кому нужно — тот поймёт. А поймёт лишь тот, кто избавится от потребности понимать. Потому что если ты живёшь и понимаешь, то об этом не задумываешься. До этой же точки или дорожного камня — лишь изучение языка, постижение говорения как искусства. Только лишь постижение это устремляющееся за ту грань, где говорение не так важно как жизнь или бытие в целом.

Возможно в этом смысле и замечал Теодор Адамович Шумовский, что язык всегда является истинным, тогда как история, ставшая записью, может лгать. И в этом смысле даже история, спроецированная на будущее — это только вымысел о записи, но он не эквивалентен мифу науки как родственнику религиозного пророчества. Правда само историнение (историцизм) кажется породил несколько пророков, зашифрованных аббревиатурами МЭЛ, или МЭЛС, но как только историнение попадает на научное поле, то он теряет всё своё пророческое содержание, оборачиваясь лишь материальной безразличностью к человеку, там где он должен был столь же материалистически создать его новое воплощение. Тем не менее, и сама нейрофизиология продолжает в этом смысле поиски марксизма, стараясь создавать всё более совершенных людей, в том числе путём вмешательства в мыслительные процессы, а значит и в сам язык. И может ли после этого язык оказываться всё же не всегда истинным, если он перестаёт быть даже человеческим?

В сущности лучше всего язык описывается как любое искусство, хотя ранее мне довелось его сопоставлять главным образом с рассказом (историей) и системой. Впрочем, если он система — то послесистема, система, вышедшая за пределы системного подхода и объединившаяся с культурой¹. Если же он рассказ — то рассказ всего исторического экскурса, который даже может избавляться от самой исторической предопределённости. И как искусство он свободен в созидании, как и неотъемлем от созидания, но именно здесь он неотъемлем от человека как нечто такого, что выходит за грани действительности. И именно здесь он становится не столько божественным и истинным, каким он был до изречения, ибо распадается состояние запутанности и внутренней неопределённости, которое и связывает любое искусство с языком. Тогда остаётся только утверждать, что и в науке и искусстве остаётся множество запутанных состояний, которые поэтому и могут вновь и вновь оказываться истинными, но лишь в тот момент, когда кому-то довелось их распутать. Так и обращение к прошлому проявляется истинностью возможно именно тогда, когда удаётся распутывать тайну прошлого и когда ложь рассказанности вновь становится тканью жизни. В этом смысле исторический подход всё же можно считать научным, по крайней мере пока он не направлен на прогнозирование по аналогии или путём простой отсылки к пророчеству. Но кто знает, может такие отсылки временами оказываются важнее всей совокупности сугубо логических выводов.

***

И если мы наконец спросим себя, что есть язык как внутренняя онтология — то мы ответим, что это настоящее искусство. Может быть не единственное и не изначальное, но безусловно доведённое человечеством до совершенства, так что почти все жертвы были во имя него. Это искусство как ткань отображает общественное и планетарное тело, это произведение многолико, но оно даже разделённое на языковые семьи и группы возвращается само к себе и главное вновь отображается в мировой природе. Может быть для кого-то это лишь один из вариантов возвращения мирового духа, но тем не менее оно не меньше и материально, поскольку уподобляется изобретению культурного когда как заменяющего генетический и готового даже устремиться создавать новые биологические и иные формы жизни, формы самого бытия. Бытие здесь действительно может наконец найти точку замыкания и повторения каждый раз, как оно устанавливает новый способ бытийствования. Для человечества он не всегда будет языковым, но пока языковой способ остаётся одним из самых существенных. И всё же сложно сказать, может ли язык замыкаться на пустом перечислении рациональных устремлений, способен ли он создавать новое как своеобразное продолжение человеческой чувственности, из которой удалена всякая чувственность. Этот вопрос собственно стал одним из ключевых для философии и искусства XX в., а в XXI он постепенно получает своё воплощение. И всё же язык остаётся наиболее значительным произведением превышающим по своим масштабам и пирамиды и любое другое чудо света — для его создания и развития потребовался не меньший труд и труд этот тем не менее был как одухотворён, так и незаметен, правда при этом и итог остаётся незамеченным, но именно потому что он растворён как в труде, так и во всей жизни, он собственно и составляет всякую основу цивилизационной жизни. Жизнь в принципе сложно представить себе без этого произведения искусства, которое проникает в каждого как загадочность улыбки или как абстракция тишины 4 с половиной минут. Поэтому это произведение может становиться всем — и важным и экспериментальным и обыденным. И тем не менее оно может возноситься вновь и вновь каждое мгновение, с внезапно возникающим поворотом, интонацией, тайным взмахом руки.

Но если мы хотели найти коллективного творца как народ или группу, то язык выступает хорошим памятником для каждого, особенно если он воплощается во всей совокупности созданных памятников. И в этом образе будут важны как тонкие и загадочные, сложные, запутанные и болезненные тексты, мысли, потоки, так и самые простые связки и пересечения, которые обеспечивают простоту и непринуждённость, а не только фон стен музея за пределами рамки. Ведь весь вопрос состоит в том, по какую сторону мы хотим себя разместить; но он снимается не просто выцветанием самого произведения в абстракцию и экспрессию, а в монументальное представление о повсеместности ткани произведения. И в этой повсеместности повседневность должна быть готова к слиянию с вечностью. В конце концов, часто мы не знаем, в каком конкретно месте ткани хранится самая важная последовательность, какой мазок кисти придаст законченность (или наоборот определит законченность как недосказанность и скрытую жизненную неопределённость), какая гипотеза приведёт к будущему открытию, поэтому разумно будет сохранить произведение языка целиком. Может быть это похоже на получение слепка города, но это не абсурд, это приближение к пониманию природного произведения и к сближению с природой, это великое возвращение к корням. Если природное произведение можно наблюдать в повседневности птичьих голосов, в шуме ветра, в журчании воды, то человеческое произведение — это непрерывность речи.

Но ткань такова, что в действительности и за её пределами самоё монументальное представление — это и есть ткань языка, поскольку она позволяет расширять площадь человеческой деятельности за пределы любых холстов и за границы любых стен, а, кроме того, оно преодолевает саму разделённость с природой и расширяет таким образом язык до самой природы. Или наоборот — но это уже не важно, поскольку это и есть точка основополагающего пересечения. Точка, до которой верится, человечество добралось, чтобы обрести наконец понимание истинности языка эстетики, пусть даже понимание этой истинности будет многогранным и многообразным как коллективно, так и личностно.

Уровни слова

Похожую мысль о безграничности языка доносили до меня ещё в школе и мне нужно быть благодарным за это, но в действительности она воспринималась мной всегда скептически. Но теперь это изменилось с переосмыслением системного подхода и теории эстетики. В действительности в рамках классической эстетики литература может быть и выглядит наиболее универсальной формой, но по сути она остаётся в тех же границах действительности, которые каждый неремесленник должен преодолеть через преодолевающий саму трансцендентальность труд. Одно из проверенных средств для этого — любая достаточно выверенная абстракция, лучше же обёрнутая в символизм оторванности знака некоторого порядка. Даже если абстрагирование закольцевать в рамках некоторого метасовременения, то этот путь нас не должен в действительности никуда выводить. Далеко от дискурса он не позволит отдалиться в силу самого изначального целеполагания и направленности на обретение некоторой текстовой власти над читателем. Освободиться от этого стремления — уже есть преодоление самой сильной зависимости — зависимости от независимости. Но и за этим преодолением может открываться лишь пустыня смыслов уменьшательства (собственно минимализма, который ничем не лучше ребяческого максимализма).

Поэтому более широким представлением является несколько иное: не то, что слово обладает наибольшей гибкостью (пластичностью — в действительности оно обладает и наибольшей косностью одновременно), но виды искусств подлежат объединению и слову в этом объединеньействе отводится одно из ключевых мест и как инструменте и как наибольшему сосредоточению самой мысли, как средству управления над мыслью. В этом заключается возможность преодоления дискурса: экскурс приходит ему на смену там, где мы отказываемся от власти, предоставляемой самим словом. Вместо этого экскурс обнаруживает речь и осмысленную мышление в месте наибольшего средоточия, но не вправе установливать контроль над мыслью, над жизнью в целом (особенно если она распределена как самоуправляемая система множества мыслительных средоточий как у насекомых). Так и человек и общество не могут обретать возможности управления природой и планетой в конечном смысле самого бытия. Человек тем самым исходит как из ограниченной рациональности, так и ограниченности возможностей и прав на управление.

Открытость выбора и возможности вмешательство — это и есть проявление слова 3.0. Первое слово было по определению первым — оно родилось в развитии человечества как существенный шаг вперёд к упорядочению мышления. Тем самым мышление было разделено по этой первой границе дискурса — на до и после. Нельзя сказать, что без речи, без сложной системы зависимости слов не существует мышления. Животные, да возможно и растения, обладают началами математического мышления, по крайней мере в области арифметики, тогда как операции с нулём стали доступны человечеству видимо гораздо позже обретения слова 1.0. Таким образом, слово 2.0 можно связывать с появлением науки и философии. Правда можно границу по-иным отметкам: художественной, инженерной, рациональной, наконец, трансцендентной. Возможно, что священные писания были проявлениями именно этого этапа развития слова, находя отсылку к всеобъемлющему характеру абстракции силы мысли — силы, которая существовала уже до появления самого слова. В этой закисленности мирового духа есть безусловно что-то магическое, что было включено в науку через эпистемологический анархизм. Но слово 2.0 развивалось в целом многообразно и оно в своём сетевении можно сказать осталось недосказанным как итог метасовременности. Человеческое личное сетевение в этом смысле также стало итогом сетевения общественного и планетарного. И до слова 1.0 существовало слово 0.8, 0.9 — от жестов до полноценных знаков. Слово 1.0 стало в таком культурно-инженерном понятийствовании может быть итоговой версией, когда язык начал расширяться словно генетическое разнообразие и объём этого ядерного материала с началом кембрия. Но этот взрыв был подготовлен конечно же также заранее, как образ современного океана уже начал созревать в докембрии. Так и со словом 3.0: оно ещё не случилось, но всё к этому идёт.

Вместо того, чтобы принадлежать самому себе или группе, оказывается, что человек себе не принадлежит. Потому что его язык по крайней мере оказывается зависимым от общности, а в нём выражено слишком многое (да и весь человек в смысле слова 2.0 — по сути есть общественное выражение, если конечно он не развивает собственный дискурс, отличный от культурного или научного — правда место исключительности тоже уже занято со времён анархизма, поэтому и «собственный дискурс» должен быть чем-то несобственным). Попытка говорить, скажем, на множестве языков или выбрать искусственный (нейтральный) язык — это лишь частичное решение и зачастую приводящее к исчезновению человека как такового, поскольку человек выражен именно в привязке к культуре. Даже создаваемые модели машинного обучения культурно окрашены, как культурно искажена стремящаяся быть независимой наука. Речь поэтому может быть более истинной, чем история и во внешнем выражении, к которому мы обратимся, как и к попыткам его оптимизации как действительности.

Воздейственность и бездейственность слова

Гипотеза о воздейственности состоит в том, оказывает ли некоторая форма записи влияние на деятельность, или точнее должна ли она оказывать такое влияние. Например, счетоводство долгое время считалось нейтральным по отношению к ведению дела, как видимо и налоговая сфера задумывается всегда как не оказывающая никакого воздействия кроме как в сумме размера собственно собранных налогов (тем не менее, на ведение учёта, подготовку отчётности, сбор статистики и разнообразные дополнительные действия в этом отношении может тратится ещё 5-20 % от создаваемой добавленной стоимости, а может быть и больше). Точнее мы можем утверждать, что на все виды ведения записи тратятся некоторые ресурсы с хозяйственной стороны также как на работу мозга, ведущего беспристрастное отражение жизни путём исторической записи повествования о самом носителе этой жизни, тратится до 10-20 % жизненных сил. Человек без памяти мог бы сохранить определённо некоторую часть ресурсов, вместо этого используя их для более точных передвижений, сбора урожая и поиски добычи. Но человеческое мышление привело мир к иному уровню осознанности и рациональности. Нельзя сказать, чтобы современный мир был лучше прежнего, поскольку он всё больше выходит из равновесия и коллективное помешательство людей не даёт возможности достичь урегулирования надвигающейся экологической катастрофы. Значит новое мышление 1.0 попросту всё ещё не осознало важности мышления 0.5-0.9 и ранее, а оно обеспечивало более высокую планетарную устойчивость. В этом смысле прибавка не оправдала вложенных в неё ресурсов — на всё хранение коллективной памяти человечества, но не всё ещё потеряно и сбалансированность может быть достигнута на уровне слова 3.0. И в этом смысле это и есть новая инженерия экскурса, допускающая историческую истинность там где 3.0 не больше, чем 0.9.

И такая множественная эквивалентность безусловно влияет на деятельность уже своим многообразием, но она воздействует и как синергетическая ось, обеспечивающая системный эффект приращения. Приращение, которое может распространяться во времени нелинейно, в том числе и на прошлое, позволяя понять и поднять это прошлое на новую эстетическую высоту, которая изначально могла быть не до конца понятной. Если же рассматривать слово как изначальное и затем соответствующее каждой эпохе, то его воздействие будет ограниченным, либо предположительно нейтральным: записанное в прошлом превращается в данные, которые лишь отражают происходящее. В этом конечно есть доля истины — что именно речь может восстанавливать истинность как условно нейтральный взгляд на происходящее, по крайней мере, если записи прошлого пропустить через фильтр истинности, восстановив те несоответствия, которые проявляются через саму речь. Но тем самым устанавливается соответствие между таким историческим словом и словом системным. Будучи преобразованными в одном смысле оно оказывается воздействующим, в другом — бездейственным и отражательным. Слово, существующее где-то в повседневности, за неторопливым или быстрым обменом дежурных фраз как и летопись отражает происходящее — но отражения эти выражаются с разных сторон общественного сетевения, с разных сторон русла мысли человечества, с разных сторон глубины накапливающейся мудрости. В этом смысле полная картина истинности не заключается ни в официальной истории, ни в отдельных мнениях — она заключена в возможности переработки всего многообразия. Но такая переработка и слова 2.0 и 1.0 и предыдущего — вот что может объединять новый уровень 3.0.

Если слово рассматривать не только как историю, но и как систему и как эстетику, то воздействие будет гораздо обширнее и воздейственность будет сложно скрыть. Слово незаметно преобразуется из рассказа в пророчество и точка такого переключения видимо и соответствовала словесным расширительствам 1.0 и 2.0 (в точках, когда произошёл взрыв как многократный рост). Но мы как люди видимо должны продолжать жить как будто этой воздейственности не существует, как мы живём и думаем, на миг забывая о выводах психологии, поскольку такое знание способно нас сделать слишком циничными. И в этом смысле действенность превращается в условную бездейственность, в незримый абстрактный уровень, похожий на калибровочное поле. Остаток, который проявляется потом, а может быть и следует предсказывать в существенных случаях, становится тем самым пророчеством, которое следует из накопленной системности в человеческом знании. В целом же это расширяющееся знание обеспечивает или должно обеспечивать всё больший прирост и каждое слово следовательно становится всё более воздейственным. Но тем сильнее оно должно быть откалибровано, чтобы оставаться в то же время бездейственным.

Словесная прагматика 2.9

Сегодня поиски действий, которые можно оптимизировать сами превращаются в новый вид прибыльной деятельности. И «прибыль» эта не столько экономическая, сколько человеческая и эстетическая. Она обеспечивает текучесть процессов и управляемость действиями, если ещё не деятельностью в целом. Это по сути и есть переосмысление аналитики правления в её стремлении определить точку деятельностного предпочтения: теперь важны записи происходящего, важны слова в новом смысле. И они не важны в старых смыслах, как не явленные в системном знании. Системные слова прорастают из истории речи и становятся зданием будущего, хоть они никогда и не становятся системными как бессистемно в накопленных данных машинное обучение без учителя (если в таком определении это более понятно).

Продолжается работа и над упрощением правового языка: на уровне институтов речь идёт о новом поведенческом хозяйстве, которое бы подталкивало людей в сторону рациональности, а на уровне организаций требуется сокращение самих требований в смысле предоставления отчётов, а значит устранение лишних вертикальных каналов взаимодействия как управленческой аналитики. Право в этом смысле становится на путь исчезновения, но оно определяет и пусть своего нового слова как более тонкого и незримого системного вмешательства. Там где раньше требовалось заполнять множество анкет, теперь может использоваться цифровой образ. Это конечно открывает путь для ещё больших злоупотреблений, чем злоупотребления правом, но этим процессом должны управлять сообщества, что может прийти со временем. В этом смысле даже прямое голосование можно считать устаревшим, поскольку оно субъектно, а субъектов всё больше приходится культурно отменять.

Тем не менее, жизненная эффективность продолжает сохраняться и укрепляться по мере того, как непосредственное общение заменяется средствами связи. Казалось бы такое взаимодействие не должно вызывать особой бдительности, но работодатели уверены, что за удалённую работу нужно платить меньше, хотя должны были бы наоборот доплачивать за экономию на аренде. И оправдывают это не столько уменьшением управляемости, сколько снижением связанности, организационной культуры и капитала. Вопрос, конечно, сводится и к местному стилю управления и к самой специфике работы, но в целом удалённая работа представляет собой сдвиг в языковую область, когда исключаются дополнительные внеязыковые элементы и поэтому она должна становиться более прагматической. В принципе тому же принципу отвечают многие индивидуальные виды рабочих мест сетевого хозяйства: от таксистов, курьеров и водителей «птичек» до выдавателей товаров. Поэтому в целом задача слова 2.9 на этом этапе состоит в поиске прагматической эффективности удалённой жизни независимо от видения субъекта. Субъект становится условным «тем кто общается», и эмоциональные и прочие связи при этом во многом утрачиваются, поскольку нет формального повода для их поддержания, который создавало нахождение людей в производственных или управленческих зданиях.

Минусом такого положения является то, что человечность может исключаться вместе с субъектностью, а положительная сторона состоит в возможности дальнейшей разработке и усовершенствованию языка, в том числе с тем, чтобы он становился одновременно более сложным и более понятным, и более быстрым для внесения изменений. Например, новые нормы взаимодействия как между участниками, так и с покупателями могут развёртываться за считанные дни подобно информационной системе путём внесения изменения в соглашение участников. Изменит ли подобное развёртывание и в целом новая прагматика взаимодействий и бездействий самих участников, как это делало слово 2.*? Или они остаются за невидимой плёнкой послесовременности будто бы за той же упаковкой или невидимой рукой рынка. Но их чувства могут также развёртываться через образ виртуального другого, скрытого за занавесом неведения изменённого слова, готового к немедленным преобразованиям. Раньше люди привлекались яркой упаковкой и этикетами. Сегодня она превращается скорее в касательно приятную и направленную дружелюбно по отношению к природе. Неокрашенный картон и переработанная бумага вновь в моде и кто знает, может и люди могут принимать свой хорошо забытый человеческий облик?

Язык создаёт всё новые предписания, но важны ли такие предписания? Они оказываются значимыми через области влияния, которые сами по себе могут быть незначимыми как бессодержателен какой-нибудь рассказ на площадке обмена движущимися картинками сам по себе. Но на этот рассказ нанизывается интерес и влиятельность, а поэтому он подобен любому искусству, которое становится постепенно преобразуемым в прагматику, в осмысленную созидательную деятельность за пределами внутренней осознанности. Люди выплёскивают лучшие мысли наружу у виде ауры созидательности, и если теперь управление выплёскиванием осуществляется через более огранённое слово, то выплёскивание способно выноситься на новые высоту подобно тому как электронная музыка стремится к воссозданию всей сложности и подробности оркестровой музыки. Создание нового слова подобно разработке нотации для всего, а не только для передачи музыкального сопровождения. Точнее это новая попытка донести непосредственное раскрытие как связь искусства и деятельности — в частности как звука и слова. Не только в представлении тех слов, которые как знаки произносит певец, но и всех лежащих за ними подробностей и пересечений смыслов, которые раньше были скрыты в изучении всего многообразия культуры. Конечно пока невозможно добиться достаточного разъяснения, но зачастую расшифровки и ответы на вопросы от машин довольно неплохи по крайней мере для наиболее однозначных вопросов. Тем более должны быть мнообразными и глубокими ответы людей стремящихся к совершенствованию, но существующих ради понятной и прозрачной словесной прагматики повседневной жизни, которая становится в то же время всё больше образом приближающегося будущего.

***

Рассматривая особенности общественной речи нужно прежде выделить государственное представление о внутренней и внешней политике в частности и деятельности в целом. Изначально язык возникает как племенное или групповое явление ( может быть отчасти даже личное), но в первую очередь коллективное. Как говорится, торговля, пиратство и война не разделимы — может быть это тоже было сферой зарождения языка. Как бы то ни было внешняя и внутрення политика, как и деятельность государства являются и сегодня важными областями языкообразования.

Слово, написанное с помощью дополнительных языковых конструкций правового поля, обладают дополнительной сложностью и как любая другая сложность она приводит к снижению общей эффективности общественной деятельности. В этом отношении можно различать оправданную сложность и излишнюю сложность. Такое положение характерно для всех общественных наук и для повседневной речи отчасти. Но именно в случае законодательного поля такая сложность оказывает непосредственное общественное воздействие на эффективность поскольку это поле распространяется на всех граждан и невозможности ознакомления с некоторыми его областями означает создание дополнительного слоя из профессиональных юристов чтобы повышает неэффективность на порядок. Первое поле образует внутри государственный язык и неэффективность здесь проявляется для общества и культуры данного государства или некоторого культурного пространства. Второй областью является внешняя и для неё характерен обычно особый язык воздействия на другие общества и культурные общности. В целом эти области можно считать наиболее широкими пониманиями внутренней и внешней онтологии языка на общечеловеческого уровне. Правда наиболее очевидное выражение здесь получает именно прагматическое часть тогда культурная скорее связано с отдельными группами течениями и на государственном уровне скорее используется чем определяет её сущность если не брать во внимание традиции но они направлены на поддержание самой прагматики как устойчивости поэтому являются наследственными культуры. Попытка определить тем самым государственную и общественную эстетику не так проста но тем не менее это было Сделано в XX веке в рамках послесовременности так культурно и государственное течение получили довольно сильное соединение.

Другим ключевым видом неэффективности являются разнообразный бюрократический формализм (на англ. "красные ленты" - red tapes), которые приводят к потере времени от 4-5% до 30-40% из-за необходимости соблюдения различных требований или прохождения дополнительных процедур. С одной стороны это и может быть сама культура поскольку бюрократия и образует свою документальную эстетику которая сам расширяется и вовлекает в себя всё большее количество потребностей в документах. Появляется понятие надлежащее к процедур правильности процедур и стремление к совершенству функционирования бюрократической машины которая и вовлекает до 80% дополнительного времени по сравнению с первыми 20 которые обеспечивали 80% результата. Ну это формальная эстетика конечно является всегда настоящий эстетикой она может конечно существовать и образовывать дополнительные прекрасные формы но они уже не будут связаны с этими потребностями для которых они создавались той деятельностью которую они были призваны поддерживать поэтому они зачастую являются неоправданными и неэффективными. Правда борьба с такой эффективностью последнее время разворачивается по другим флагом простого формального исключения процедур действий без привязки к тому насколько или действие оказывают воздействие на общественно и человеческую жизнь. Соизмеряя затраты выгоды тем самым проводятся дополнительная формальная процедура которая по сути является ещё одним уровнем формализма но она не всегда проникает в корень того А что же является выгодами от этой процедуры может ли она вообще проходить без дополнительного стремления к совершенству.

В качестве причин неэффективности называется влияние а непосредственно общественного стремления к воздействию на власть: люди хотят получать возможность дополнительных обеспечения безопасности прозрачности это вызывает нарастающую сложность многослойность заполняемых отчетов и документов чтобы что-то сделать прозрачным деятельности порой необходимо заполнить большее количество документов чем требуется для непосредственно совершения действий если пересчитать этого время и соответственно труд. Другим причинам является конечно и всё возрастающее изощрённость методов обхода регулирования поэтому Законопослушный гражданин может и организация должны заполнить такое количество документов и пройти такое количество проверок что их деятельность в основном может и заключаться в соответствующую организацию процедур. В принципе большую часть управленческой деятельности организации могут занимать процессы именно в организации соблюдения требований и процедур которые формально заполняют документы и обеспечивает некоторые проверки которые в принципе могли на этом уровне не требуется. К таким делом относится как юридический закупочные так и экономический если встречаются которые обеспечивают создание отчётности и во многом налоговый бухгалтерский но и любой другой финансовой деятельности которая необходима для обеспечения выполнения требований кредитных организаций кредиторов. Дело в том что в соответствии с выбранным уровнем деятельности соответствующей процедуры по своей природе могут быть различными и требуется лишь в рамках некоторых института общественной деятельности такого как аудит или финансовый отчётности выполнение банковских нормативов соблюдение процедура противодействия мошенничества отмыванию денег. Конечно организация должна выделить Некоторое количество ресурсов на обеспечение безопасности на вопрос стоит в том что те методы которые она пользуется могут никак не пересекаться с теми которые обеспечивают безопасность должны обеспечить безопасность на более высоком уровне и если собранные сведения могут уходить просто в корзину. По крайней мере если оценки времени или ресурсов потраченных на соблюдение требований занимает большую часть соответствующего объёма проходящего через организацию то что означает что основной виды деятельности её является соблюдение требований а не какая-либо полезная созидательная деятельность труд как сосредоточие и элемента независимо от его целостности на уровне человека превращается в функциональный поскольку вся его деятельность обеспечена выполнению функциональных требований общественного института. Тем не менее как мы замечали выше бюрократическая деятельность может оказаться и эстетические содержательные и тогда труд становится трудом эстетически оправданным, хотя скорее и не собственно трудом, а абстрактным трудом.

***

Язык как средство выражения общества — это ничто иное как внешняя политика. Как язык между людьми превращаясь в дискурс позволяет одному человеку властвовать над другим, так и межгосударственный язык должен позволять устанавливать подчинение. Но проявления этой власти могут быть самые разные: это могут быть и непосредственные правовые предписания, могут быть требования и рекомендации, двойные стандарты, знания и технологии, а может быть и проявление самой культуры. Причём не важно, что содержит в себе культура, она может оказывать воздействие, причём часто чем она проще и в некотором смысле неэстатичнее (или приближается к нулевой или отрицательной эстетике), тем она сильнее может оказывать воздействие. Не случайно поэтому и дипломатический язык имеет одно из самых утончённых и в то же время формализованных представлений. Но и он сегодня как дискурс подвергается новому прагматическому нажиму, тогда как некогда язык помощи рассматривался в качестве пресловутой мягкой власти. Теперь же помощь, а следовательно и внешний общественный язык подвергаются проверке на 3 критерия действенности: делает ли он общество безопаснее, делает ли он общество сильнее, увеличивает ли он благосостояние (процветание) общества? Одним словом, является ли внешний дискурс прагматическим в своём непосредственном рассмотрении, или в некотором очевидном выражении. По сути такое понимание о языке означает противопоставление самой культуре в её многообразии, оно подчиняет саму культуру полезности, превращая её в обёртку для целеполагания.

За пределами же сложившейся действительности прагматическая встряска может оказываться и эстетической. В конце концов язык становится неповоротливыми громоздким, поэтому если попытаться отсечь очевидно бесполезное, то может прорасти что-то новое эстетически более свежее. Вопрос лишь в том, что резать приходится как хирургу по-живому, а логика по которой будет достигнуто процветание одного народа за счёт другого может быть самой пагубной и враждебной. В действительности же язык обычно противопоставляет себя эгоизму и выражает себя как объединяющее начало. Использование языка для извлечения выгоды — это очевидная манипуляция и даже сознательный грабёж среди белого дня.

Язык как наука

Хотя собственно наука уже могла устареть, но она всё же стремится сохранять свою неприкосновенность среди новейших покушений на разделённость мышлений, таких как рациональное и иррациональное, этическое и религиозное, системное и бессистемное. Как отмечал Теодор Шумовский, учёными становятся только художники от науки. И значит они прежде всего должны нести и творить словесный язык, новое недосягаемое для прошлого послание. Правда с одной стороны и сама эстетика находится в некотором упадке, поэтому ещё не известно, какого рода художниками следует быть современным учёным. А с другой стороны такое представление хорошо прежде всего для гуманитарных и общественных наук, отчасти для естественных. Для вынесенных за пределы жизненного пространства художественное значение может быть не так очевидно. Конечно, истинный математик может превращать как и шахматист своё мышление в придаток функции и в таком превращении находить новый смысл и своей жизни и жизни цивилизации. И в этом проявляется определённо математическая эстетика. Нов сё же здесь эстетика становится скорее метафорой, чем гранью действительности, поскольку мотивация и оформление взаимодействия полушарий и многошарий могут проявляться множественными способами, которые отнюдь не всегда должны зацикливаться на образы красоты и чувственности (они могут зацикливаться на простые подкрепления и на самих себя как абстракции).

Более сильным подтверждением тезиса о художественности науки выступает онтологическое представление о возможности проникновения человечества во все грани вселенной, так что граница онтологии неизбежно должна быть раздвинута сначала до планетарных границ, потом до границ звёздных систем и наконец уже на межгалактический уровень. Вселенная, понятая как художественный образ представляется как раз новым холстом для учёного, тем более, что и художники и математики согласны в ограниченности точности средств, которые они разрабатывают и используют. Если нет более неточной науки, чем математика, то возможно нет более точной науки, чем художественный опыт. Ведь на момент проведения опыта сознание достигает области вселенской определённости, приближаясь к моменту (со)творения.

Наконец, культурно-прагматическое представление должно всецело поддерживать представление о художественном значении науки: именно культура должна выступать всякий раз основой для дальнейшего рационального и деятельного продвижения. Но эта взаимосвязь для самих институтов может быть не так очевидна, как не очевидно и само наличие онтологической основы научного мышления. Как сомнение и размышление похожи в своей соединённости на попытку схватить самих себя за хвост, так и эстетическое многообразие всякий раз натыкается на недосказанность деятельности, на её стремление избегать целеполагания.

Слово 3.0

Что будет в будущем мы уже отчасти знаем, иначе у нас не было бы слова. Значит мы знаем, что будет с самим словом, по крайней мере как нам представляется это через субъективную крайность. Даже если у нас нет субъектности, то крайность словесная у нас есть как у планетарного организма. Ведь все признают, что организм в первую очередь похож на систему. Даже если жизненный цикл оказался лишь красивой аналогией, он может вновь стать будущностью, если цикл больше не понимается как линейная последовательность. Правда она может как раз выступать как развёртывающая цепочка слов подобно тому как жизнь — это развёртывающая цепочка соединения хромосом. Но это же и метагеномика и многообразие соединений, поэтому отдельные соединения хромосом и не так важны, как важно всё окружение, надсистемы, куда вписана эта последовательность. И есть ли вообще это надсистема — не понятно, также как не ясно, существует ли субъект. У нас есть знание, но нет нас. И знание это неопределённо и однозначно также как мы сами и бездеятельны и деятельны одновременно. В сущности только в соединённости противоположностей и достигается поэтому словесное равновесие — в соединённости, которую так легко перепутать с диалектикой, но которая всё же имеет в первую очередь биологическое значение.

У нас есть значение, но нет смысла, если смысл не субъектен. И если дискурс оказывается не связан с теми значениями, из которых он состоит. Значение — это такая крайность, которую выбираешь как подходящий цвет, ткань, материал для ремонта. А строительный дом тогда становится вместилищем слова отдельных выбранных элементов. Это было ясно уже и век назад, но в повседневности к этому было непозволительной сложно прийти. В сетевом обществе это стало возможным, но об изначальной эстетике, которая связывалась с каждым осознанным значением кажется стали забывать. Но есть ли у нас этот выбор, когда у нас нет нас и у нас нет действенности, нет возможности и нет перспективы? По крайней мере мы можем назвать это новое состояние противопоставленности иначе, и начать отсюда новый отсчёт экскурса вне времени, вне прошлого, новое видение будущего слова, как раз тогда, когда у слова 2.* больше нет будущего.

Всегда удивительно, если удаётся найти подходящий материал из ограниченного перечня, а ведь само понятие подходящего становится иллюзией. Мы можем выбрать почти любой оттенок краски, но не плитки, мрамора или занавесок, техники. Поэтому есть особые значения, которые не столь абстрактны, как простой цвет или высота звука. У звука есть набор тембров, у запахов — исходных составляющих, у поверхностей — привычных подобий природному миру. Слова же в этом смысле безграничны и могут устанавливать как искусственный язык любые сочетания, определять саму способность сочетаний. Было бы неправильно сводить их только к значениям действенным и эстетическим, к словесной части в узком смысле и в широком, и к несловесной части. Слова делятся в большем смысле по своей этимологии и её отсутствию, но это происхождение не так существенно как материал стен. И всё же выбирая слово из перечня или придумывая его мы каждый раз придумываем значение и немного смещаем выбор в область совпадения. То есть как материал никогда не подходит, как ноты показывают условность, но в сознании срабатывает эффект выбора, эффект совпадения, так и выбранные слова отражают лишь наиболее подходящее из множества. Иногда их невозможно подобрать вовсе, как приходится создавать и изображение, расписывая стены не по шаблону — причём это иногда всё больше становится нормальностью. Но впрочем мы всегда должны знать, что то, что мы имеем ввиду — это не само сказанное слово (причём отличие двояко как и любые ошибки — намеренные (когда мы говорим что-то с некоторой целью, осознавая, что сказанное не совпадает с нашим мнением или наше мнение множественно; исключение субъектности — это лишь попытка избавиться от этой части ошибочности значения) и ненамеренное). Однако отличие может быть в действительности незначительным как разница между оттенками 24787 и 24788. Попытка восстановить его сознательно поэтому похожа на восстановление самого мышления, поведения, жизни по оставленным ею следам. В этом смысле слово — это всегда археология, даже если оно ещё не сказано. Но эта археология не только в нашем человеческом смысле, ведь архитектура слова требует погружения и в 1 и в нулевой уровни.

Возможно, что изначальное слово 0.1 — это была та самая последовательность, от которой отсчитывается возникновение жизни и это часть того слова, которое ещё не существует. Не важно, сколькичастна жизнь, она может содержать и 3 и больше соединённых последовательности, но в этой планетарной области получилось двойное соединение. Не так просто понять, в чём тогда состоит противоположность и многоположность словам, если мы предугадываем её наличие как ищем тёмную материю там, где она ещё не различима. Возможно только новое слово сумеет раскрыть ту скрытую напластованность, которая размежена нашим сознанием, отграничена от безграничности чувственного и созерцательного в осмысленное и рациональное. И такая напластованность может усматриваться в множестве культур, как и множестве источников мышления, в множестве молекулярных слоёв, пучков нейронов и уровней быстрого и медленного мышления.

Можно считать, что слова не важны, но именно со слов начинается жизнь. Если заменить одни слова на другие — то изменится культура, изменится сущность. Они может и не важны в системно-речевом смысле, но в смысле речевом, онтологическом — отнюдь. Именно тон, жесты, мимика и любая другая несловесная часть слова определяют многое, что особенно важно в некоторых языках, которые отходят от объектности и однозначности. Наслоение смыслов позволяет существовать и мета смыслу, множественной иронии, пытающейся разрешить само содержание бытийствования как заключённого в рамки онтологии. Онтологии и таксономии не важны сами по себе — важна возможность их развития и наслоения. Но каждый из нас и мы в целом как люди обязаны быть определёнными некоторой культурной направленностью, мы обязаны изменять и созидать новую эстетику. Брошенные на неопределённость онтологии мы одновременно продолжаем быть и не быть, действовать и бездействовать, созидать и разрушать. В этом мы похожи на бытие, данное ничем, которое становится всем. И слово — это лишь точка на этой подвешенности, один элемент, связывающий нитью другие, сам элемент этой нити, из которых соткано планетарное сознание. Даже обученные машины продолжают упорядочивать ту же ткань, из этих же нитей, пусть пока и не сами нити. Конечно, довольно часто в мир слов вмешивается случайность и значения путаются, пересекаются, переносятся, уподобляются — но случайность становится почвой подобно тому как мутации закрепляются и дают изменение для возможности эволюции. Слова сами по себе поэтому не важны, но их употребление и толкование и создают и определяют системное направление будущего, поскольку по крайней мере в ближайшем будущем оно будет соткано из тех же самых нитей, но уже совершенно иначе.

Предслово всегда остаётся с нами во всех способах взаимодействия и бездействия, ощущения окружающего: музыка продолжает связывать нас с мозгом рептилий, но в то же время приобретает и черты медленного мышления. В конце концов мозг рептилий эволюционировал и за пределами нашей ветви, поэтому планетарная музыка также изменилась. Это доисторическое слово ещё продолжает ощущать нас, как и мы его в каждой волне, с каждым дыханием ветра. Но его так легко утратить, и мы его уже утрачиваем, и многие его уже утратили в себе. Возможно, что эта утрата была вызвана замещением сначала 1.0, а затем и 2.0. Казалось бы в птичьем пении счастье ощущается буквально через совпадение шаблонов, но как оно может быть достижимо в отсутствие нот? Как становится известно, что это и есть лучшее возможное исполнение, лучший танец, лучший окрас? Для людей красота и счастье словесно идеально различимы, образы нанизаны на несколько знаковых уровней знаков, означающих и означиваемых. Совпадение и счастье поэтому становится многогранным — когда срабатывают множество центров подтверждения. Но принцип достижения счастья как совпадения всё же близок, пусть шаблонов стало на несколько порядков больше, а само совпадение стало абстрактным, завязанным на отсутствие и неопределённость, на новизну как неизвестность. Но это не значит, что одновременно абстрактное не может означивать прошлое, данное, шаблонное, создавать фигуративность уподобления, которая не менее перестаёт быть уподоблением как копированием данности образа, шаблона. Если оно и уподобляется — то природе, человеку, космосу. Так оно становится пересечением всего и ничего.

И когда мы вновь ощущаем на себе выбранное значение, то сами в него превращаемся, хотя раньше и не осознавали, что выбор этот и случаен и коллективен. Если у нас есть свобода воли, то она раскроется в наборе некоторых значений или иногда приведёт к возникновению новых. Но даже если её нет как нет нас, то есть случайность, которая по крайней мере противостоит предопределённости и которой возможно мы способны управлять. Насколько управление случайностью, если оно имеет место, существенно мы пока не знаем, наука как новая мифология в этом смысле тоже часто заблуждалась. Слово должно быть одним из ключевых элементов такого управления, проникая от сознательного уровня куда-то глубже до отдельных импульсов, в которых зарождается мышление. Случайность поэтому остаётся и надеждой на человечность и самым важным значением, которое никогда не пересекается со всей громадой здания предзнания. Слово же остаётся накопленным массивом случайностей, который по крайней может отбирать нужные случайности, либо допуская сами случайности как основу мышления. Мы привыкли понимать слово этим временны́м мгновением, которое однозначно как направленность сознания, как скорость и иные свойства потока для данной общественной сущности. Слово выступало как язык взаимодействия для организации эффективности общественных вычислений, общественного и планетарного мышления. Но теперь оно может стать многообразным, если будет дополнено возможностями и обычных и квантовых вычислений и если оно будет наконец подчинено в некоторой точке планетарной эффективности, то может выйти и за её пределы не только как материя.

Примечание

1В сущности язык и есть такая система, которая способна преодолевать разделённость собственно приростных систем по системному подходу, систем языковых и классификационных, таксономических и прочих не-систем, таких как природные. Но язык при этом должен преобразовываться в том числе и в нечто не всегда знаковое, чтобы объединить возможности взаимодействия всех форм и проявлений жизни. Конечно, может люди не всегда должны быть готовы к общению с вездесущими червями и насекомыми, но понимать язык коллективной жизни в которую вписаны в том числе и подсобные хозяйства необходимо, как и участвовать в метагеномном круговороте генетических взаимодействий. В сущности этот язык нас окружает и он готов к системному построению нового порядка, но готовы ли к этому люди, по-прежнему замыкающиеся на статичности акул в формальдегиде (даже если они периодически портятся). Жизнь в формальдегиде — это та точка, от которой нужно устремляться отдаляться как можно быстрее, хотя это и метафора на всю прошлую вечность искусства.

За пределами действительности

jenya — Sun, 05 Jan 2025 20:56:54 GMT

Что нас ждёт — неизвестно, но уже сегодня мы должны признать размытость границы между трудом и капиталом, а значит и поставить под сомнение само понятие капитала. Далее мы должны трезво взглянуть на то, что было принято называть историей, на то, что продолжает нас окружать под этим наименованием, на то, что многим уже не важно. Ранее я уже рассматривал концепцию противоисторичности как новой системной диалектики, в которой по разные стороны от полотна скрываются противоположные взгляды как крайности, но не как истинности. Истинности не может больше существовать уже потому, что распадается личностная субъектность, как и абстрактная коллективность, поэтому истина не может обнаруживать как пространства прошлого, так и закрепляться на ускользающей плёнке послесовременности. Это подобно сохранению веры в реализм когда уже давно минули времена и авангарда и символизма. Что есть реализм, если больше нет ни истории, ни сознания? Быть может это и есть искусственный реализм, как и искусственный интеллект — намного более реальный и красивый, но всё же уже совсем не эстетический даже в нулевом смысле.

И по этому поводу было хорошо сказано, что самая надёжная точка отсчёта — это ничто. Она и физически оправдана как колебание пространства, но от этого может быть ещё не столь значима как действительность. Люди, которые уже не верят в то, что они существуют — суть недействительные сущности. Но может ли для них сохраняться действительность как вера в абстракцию человечества? По крайней мере, если даже сознание — неуловимая субстанция, то я коллективное — вполне измеримая величина, как и коллективная роль в отличие от мыслительной деятельности отдельного организма. И хотя точно эту величину измерить нельзя как нельзя понять, как же осуществляется «машинное мышление» обученной на людском опыте модели, но точная величина и не нужна, она описывается распределением поля вероятностей общественной цели. Интересно, что то же системное мышление пока пытается сосредотачиваться на вопросах целеполагания ролей участвующих лиц, как и внешних ролей. А эти лица оказываются как совершенно фиктивными правовыми построениями, так и условно действительными институтами, скрытыми коллегиальными органами организационного управления. Случайность отдельных людей в этом ряду должна выглядеть как островок стабильности в периодической системе неопределённости дискурса, потому что такая случайность по крайней мере имеет вполне ясно очерченную физическую границу. Но проблема в том, что проведение границы по физической поверхности кожи — это величайшая иллюзия, как и рассмотрение этой границы по набору «орудий труда». Труд если уж на то пошло — это тоже серьёзная иллюзия, поскольку она определена понятием определённости или даже ограниченной рациональности сознания. Экономисты всегда пытались строить из себя и психологов и юристов, но когда наступила эпоха междисциплинарности они кажется позабыли об этом «всегда». В любом случае труд и человеческий капитал — это не лучшие точки отсчёта для новой экономической теории, какой бы она ни стала в будущем. Пока же мы можем предположить, что лучшей точкой выступает общественный капитал или, например, зародыши теории сетевения.

Допустим, мы определили точку отсчёта как эстетический образ некоторой системной организации. Возможно здесь мы уже выходим за границы действительности как она устоялась в образах людей. Но дело не в том, сколь легко мы можем представить и описать «личный совет директоров» или же описать домашний рынок капитала, сформировать институты местного сообщества, разработать семейную или дружескую символику — всё это скорее метаоперации на онтологических наслоениях категорий верхнего уровня (таких как хозяйство и человек, общество), дело в том, существуют ли определения экономики, если мы избавились от определений человека? Существуют ли ещё денежные знаки или они уже растворились во множестве представлений и борьбе за внимание (которое в свою очередь подлежит отмене как и любые способы выражения человека в одобрении или неодобрении)? По крайней мере здесь существуют слова (это стало известно как обнаружение островка стабильности для XX в., за этот островок продолжает держаться как инженерия, так и машинное обучения, правда говорят, что машины уже изобретают свой язык) и неслова (несловесный уровень речи, эмоции, переживания, но и те же окруженции). И здесь точно можно определить систему через это выражение, но следует помнить, что вовлечённые лица — это совсем не лица, это в том числе и вся планета или область космического пространства.

Есть ли у неё цель? Это как спросить «есть ли планетарная цель», «есть ли цель у эволюции», «верим ли мы в эволюцию»? У нас есть планетарные ограничения, которые человечество похоже не способно должным образом выдержать. Зато у всех людей есть некоторые цели, которые выходят за ограничения. Это слишком эгоистично, поэтому если появится искусственный разум, спроектированный системными инженерами, то он может задаться именно этим вопросом: как обеспечить ограничение «целей» до «ограничений». Правда он может начать мыслить совсем не «системно», поэтому для него будет всё равно, как определяется надсистема и что именно её ограничения становятся требованиями для интеллекта как целевой системы. Действительно, если понятие жизни не так важно для информации, то можно обойтись без собственно жизни даже не задаваясь вопросом «что такое сознание». Система может поставить себе цель в накоплении информации, в приращении знаний, а «жизнь» на некоей третьей по счёту планете — это история. Это конец истории.

Но можно сказать, что цель вероятностна. Жизнь и существует и нет. Жизнь и культура — это могут быть действительнее всего музеи, музеи действительного искусства, в которых реализм — это наиболее популярный культ. Реализм в этом смысле неотличим от любого попарта, как и от сделок (сделоготовок - readymade). Сделоготовки — это в том числе и мы сами, это наше прошлое, сделоготовка как история, ставшая диорамой и готовая возвращаться вновь и вновь. Но кто собственно готов её ждать?

25 видов систем

jenya — Sat, 07 Dec 2024 22:01:22 GMT

Если мне чего-то и хотелось, то всегда начинать с воплощения системы. Ведь воплощать — значит жить, значит определять проектную роль, создавать какую-нибудь метамодель, а уж потом это можно и задокументировать как у нас говорят или просто документировать, что есть две большие разницы. Для модели же это не важно, если она уже воплощена посредством точек зрения и интересов, и даже устанавливает элементы для мета-модели как традиций и культуры. Правда это оказалось философским вопросом и искать воплощения в жизни можно было бы требовать не обязательно вначале. А так эта дорога могла быть такой воплощённой, что даже слишком системной. Вовлечённые лица на ней точно были и даже ни одно и ни два. Вот только есть ли у них интересы или озабоченности, точки зрения? Хотелось бы видеть именно множество точек, а отнюдь не ракурсов, не представленных обособленных обрисовок, отрисовок, наложенных съёмок. Проблема с восприятием дискурса здесь может состоять именно в том, что он может становиться непрерывным продолжением пути, но превращать мысль в поток тем самым механистично или в некотором смысле материально инженерно. Проект же если и был, то видимо в голове, вопрос только в чьей? Мне это уже не до конца было ясно: может ли быть воплощение лучше действительности, могут ли быть документы лучше видения прекрасного и может ли это видение стать наконец коллективным?

И вот вопрос тогда состоит в том, состоит ли коллективная межсубъектность в воплощении или в её мета-категориальности? Всё тот же выбор между физичностью звёздных систем или морального закона, на сей раз только уже не совсем внутри нас, а внутри коллективного мы. Если мы продолжим давать определения системам, то мы останавливаемся на непосредственно воплощённой межсубъектности, если же мы начинаем с категорий, то само понятие нас не должно быть столь значимым. Но всё же если между между моделью и системным видением (определением) есть опосредованная связь через представление (ролевое описание, англ. view, можно трактовать и как зрение — но по факту это и есть граница коллективного сознания, нанизанного на точки зрения как вехи пути дискурса), то это путь построению изменяющего экскурса, который включает в себя и требования и архитектуру. Архитектура экскурса так и задумывалась: непосредственно явленные шаги, с которых следует начинать путь и завершать его без места и без времени. А интерес в направленности может и существует где-то рядом с методом описания, но в состоянии запутанности. А эта архитектура определена безусловно скорее не инженерами, а художниками или защитниками природы. И требование у неё сегодня должно быть одно первостепенное — защищать как природу, так и человека, а не создавать какие-либо разрушающие их системы. Представление/интерес поэтому выражаются в виде любой карты загрязнения, воздействия, взаимодействия, перемещения, поскольку загрязнение — это и есть итог перемещения, действия.

Здесь мы как будто бы становились системой систем: непонятно умозрительных ли или сосуществующих, но очевидно независимых, поскольку каждый человек, вырываясь из оков рабства, становится разобщённостью и новой независимостью от других и от себя. Внутри же личность — тоже вполне себе система систем, хотя здесь всё должно быть обычно более-менее ясно: управляющий центр хоть и есть, но полушария относительно независимы, а значит это подтверждающаяся система, которая каждый раз подтверждает себя фактом единства сознания, который как раз и оказывается на поверку умозрительным. Так и инженер может быть не просто охранником стандартов и оптимизации, а охранником природы, если он помнит о соответствующих тонкостях построения описывающих состояние планеты как системы систем моделях. И тогда ему потребуется одновременное наблюдение за проекционными описаниями из общей планетарной модели климата и жизни и синтетическими описаниями всех местных проектов и начинаний, организаций. Каждый же из нас может представить и то и другое как совмещённое, хотя и не всегда это делает, излишне расходуя планетарные ресурсы. Желание здесь наталкивается на внешнее ограничение, на необходимость сокращения любых расходов, нужно лишь знать и осознавать, какие действия становятся наиболее вредными.

Правда хотя климатические модели и улучшились за 30 лет, размер точки в них измеряется десятками километров, но это по крайней мере значит, что возможно соотнесение на уровне городов. Планирование же для уровня меньшего, чем город остаётся в этом смысле ручным, или делом как раз формирования некоторой «системы» города или предприятия, которая рассматривается через призму системного подхода. Получается, что как и для дискурса в целом достаточно рассмотрения 3 уровней системы: планетарные, городские и всяческие местные, в том числе личные. Хотя вдобавок к ним накладывается множество уровней и чуть больших и чуть меньших систем, таких как региональные, общественные, культурные, сетевые и районные и т. д. Зачем-то людям нужно такое разнообразие как и необходимость разметки участков земли которые должны кому-то принадлежать. Вот что касается каждого человека, то он (каждый) должен быть меньше всего уверен в том, что он представляет собой единую мыслительную систему. По крайней мере если у него несколько мыслительных центров, то «цели» и вовлечённые лица у них должны быть обособленные, либо нельзя исключить, что одна половина мозга выступает вовлечённым лицом для другой, обеспечивая взаимную вовлечённость. Но государственные правоыве системы видимо ещё долго будут пытаться переразмечать именно поверхность суши с тем же упорством, что и судьи выносить решения в отношении некоторой «дееспособности» виртуальной абстрактной единицы «личности». Разделённые на 2 половины человеческого мышления 12 видов общественных систем и одна планетарная и дают нам примерно 25 видов основных систем.

25 видов систем никогда не пересекаются, но их описания полезно держать «в голове» одновременно, чтобы не упустить изменения критических состояний. Но если человек представляет собой 2 непересекающихся системы, то то, насколько бесшовно они соединенны — это и есть главное чудо их бытия (если мы на мгновение поверим недавним экспериментам нейрофизиологов и допустим, что сознание связано с каждой из половин мозга, а точнее если говорить прямо: основы теории сознания говорят о том, что сознания не существует как единого процесса, но в то же время оно явлено именно таким здесь и сейчас каждому живущему). Именно к такому непересечению и должны стремиться инженерные системы, но это видимо будет доступно в следующей его версии, а пока даже в упрощённом виде он оказывается слишком сложным или слишком затратным в ежедневном применении. Причём основная часть сложностей может быть связана именно с излишними и традиционными элементами общественного и культурного пространства, с упорством и привычками, а больше всего — с закоренелым стремлением человечества к поиску лёгких путей, путей быстрого мышления.

Основное, что следует искать при оптимизации выделенных систем — это воздействие приростного (аруск. «эмерджентного») элемента и синергии взаимодействия систем. Приростной элемент возникает именно как свойство целого — у всей системы, которого не было у частей системы. Часто говорят о связи движений рук с половинами мозга, но не случайно само перемещение человека, в особенности бег связаны с единством мышления как приростного свойства организма, но разделённого навсегда на 2 системы мышления: в каждом шаге участвуют попеременно независимые системы мышления, особенно если нужно изменить направление или перемещаться по сложной пересечённой, гористой, болотистой местности. Здесь системы мышления пожалуй могут сливаться с планетарной системой, а может быть и с множеством общественных систем, таких как транспортная и система лесного или паркового хозяйства. Люди сетевения, особенно, становящиеся сверхпроводниками от сетевения, проводят встречи единомышленников именно в беговых группах, где вдобавок к человеческим системам мышления они встают на путь построения систем общественного мышления. Именно подобные средоточия важны для системного рассмотрения путей построения непрерывно изменяющихся сетевых систем.

Что касается включения природных систем как сетевых в общественные, то само рассмотрение природных систем как части общественных и производственных (что следует как из обозначения их «ресурсами», так из из стремления к учёту природного капитала), уже предполагает, что они включены в соответствующие сетевые общественные системы и что к ним уже приставлены вовлечённые лица. Правило целостного учёта капитала в этом смысле нужно распространять на все виды систем: не только общественно-репутационный капитал образуется как совокупность, принадлежащая всем участникам, но и интеллектуальный и природный возникают подобным же образом. Основной проблемой является в сущности не накопление, а определение соотношения принадлежности — распределение по сетевой структуре. До распространения сетевых структур проблему распределения пытались решать, например, централизованным (иерархическим) или матричным (проектно-функциональным) способами. Но они эти способы оказываются устаревшими, а точнее являются лишь частными разрешениями для разнообразия графов общественных и природных связей. Но это означает уже становление новой общественной науки, в которой все существующие проблемы должны быть переформулированы в сетевых понятиях.

Какими будут системы в этих условиях — сказать сложно, но фактически с помощью системного подхода и были во многом созданы современные сети (прежде всего как общественные и общательные), он поддерживает их и обеспечивает. Думается, что это происходит благодаря некоторым специфическим элементам, таким как культура написания и применения стандартов, которые позволяют обеспечивать заменяемость оборудования. Но определенно тем же методом нельзя обеспечивать заменяемость взаимодействия людей, метод должен измениться, измениться должен и системный подход. К то знает, может быть в скором времени мы увидим новую заменяемость повсеместно (в том числе возможность подставить вместо одной из половин мозга чью-то другую), это и будет новым пространством пересечения.