Разумов Евгений Личная страница

Монолектика пространства

jenya — Sat, 10 Oct 2026 19:43:50 GMT

Я не знаю как определить это пространство: иногда нам всем просто хочется отключиться от его распространения, от вездесущности словно от этой плоскости в которую превратилась Земля, где непрерывно проявляется эффект оптимизации даже во имя всеобщего выравнивания, бескорыстности, доброты. Но во имя многое делалось в разных смыслах, разные пути и направления уводили в сторону, возвращали вспять, навсегда приводили к забвению и лишь немногие отголоски прошлого порой напоминают о былом величии. Но если хочется отключиться здесь и сейчас, то по крайней мере можно посмотреть со стороны на эту действительность, взирать на замкнутые в квадраты элементы бытия, найти исторические полотна современности, новое время которое воскрешает мифы древнего мира, хотя бы в тех же самых кубических формах, что и пирамиды, посмотреть на них с какого-то скрытого ракурса.

И вот здесь мы видим это небо у ног или над головой, или хотя бы просто тишину, тишину собственного пространства (комнаты) так далекого от нас и так завораживающего наше внимание что мы осознаём какова эта борьба за внимание, борьба за оценки, за стоимость каждого мгновения, так что все бьются и бьются за этот тщетный металл, неуловимый блеск, пересвеченные блики дорог. Потом говорят как прекрасно было золото инков, как прекрасны китайские фарфоровые изделия, как загадочны древние наскальные линии и фигуры, словно стремящиеся поймать жизнь, и как безнадёжно устарели все эти завоевания цивилизации/древности после того как туда (во весь мир) пришла всемирная торговля (как нововременная система) и наконец ценовое движение покорило все мысли дикарских начинаний. Поэтому здесь так просто перестать быть западным человеком и наконец-то стать каким-нибудь иранцем, индийцем или китайцем, да и в конце концов уже индейцем, ведь так принято говорить, что мы все индейцы в небоскрёбах, мы идём по этому зелёному полю, которое воздвигаем как возрождение природы и мы лучше всех знаем, какова цена чистого воздуха, первой весенний росы или крайней грозы уходящего лета.

Да мы наверное знаем, сколько стоит каждая молекула углекислого газа, который мы выдыхаем и наконец уже готовы одеть на себя эти противогазы и беспрерывно перерабатывать весь выделяемый газ, чтобы не было никакого следа. Наконец уже мы избавимся от собственных следов и станем также чисты как эта вода, живы как трава, да что там говорить, как всё это небо над головой, как вся необозримая Вселенная, все сверкающие звёзды, все крутящиеся атомы — всё это мы.

И это пространство, это пространство тоже мы ведь его взираем и мы его исторгаем из себя как мысль, которая становится временем, которое одновременно его отвергает тоже вместе с самим временем. Ведь оно уже не Новое — Новое время устарело. А пространство продолжает жить с нами — это и есть наша жизнь, не новая, ни старая, не меркнущая, ни блестящая, мы лишь продолжаем сомневаться в её действительности и от того ещё живём; и потому ещё живём, что видим смысл в этой бесконечности, в этих пустынных берегах, на которые нас выбросило словно щепку, пёрышко и где мы прорастаем в незыблемых песках времени.

И вот тогда кто же скажет какова цена этих оценок этого нового пространства информации в котором плетут новую паутину из стекловолокна, которая опоясывает нас вновь и вновь превращают в те самые мумии и фараонов, которые навсегда хотят оставить этот искусственный след, эту завороженную жизнь, припорошенную золотой прихотью. Что это за цена, что это за ценность, ведь так легко её найти и сказать, что это монолектика, это единое бытие дискурса, который устанавливает свой режим разделённости или соединённости в этом ценовом пространстве всех шагов, всех движений, всех мыслей. Да и зачем мыслить, если это никому [больше?] не нужно, если это не имеет ценности, так все [теперь?] говорят, так все становятся камнем. Но трава, трава продолжает расти на этом берегу. Вот и мы словно ищущие вулканический песок перебираем эти крупинки. Я не знаю жизнь это или не жизнь: говорят что в шуме моря на живых планетах другой звук, это как своего рода голос, который есть у нас. Может быть так и есть, может быть и цена — это своего рода голос, который говорит также как мы: «это прекрасно» «как же это оптимально», «это лучший выбор из всех» «это необходимо приобрести и тут же использовать» «чтобы приобрести снова» «и снова использовать» этим механизмом, неколебимым и будничным, столь отлаженным как швейцарские часы.

И в чём по большому счёту разница между теми собирателями или охотниками, которые приручали природу устанавливали загоны, ловили животных, использовали этот механизм, этот насос мысли, который высасывает энергию из пространства и между нами, которые устанавливают плотины на реках, заколачивают атомы в коробки, добровольно собираются в лагерные кварталы, которые собственно отличаются от лагеря, только тем, что здесь чуть больше места, чуть больше свободы, чуть больше лишних слов, которые никому не нужны. Ведь здесь даже нет леса, так что остаётся удивляться тому, насколько мы хуже живём, чем крепостные крестьяне, у которых было и поле и свежая еда и даже долгая спокойная зима впереди.

А у нас есть поле цен, поле информации: как оно прекрасно как чудесные все эти вычислительные машины, которые мчатся по просторам плоской Земли, чтобы сотворить ещё больше новых прекрасных мифов, картинок, видео. Да кому всё это нужно в принципе не понятно, но всем это нужно, ведь это же прогресс, это новое время.

Хочется конечно уйти в лес, в чистое поле, куда-то далеко от этих многолюдных городов [где должно быть средоточие жизни, а в действительности возможно средоточие дискурса, избыток и водопады монолектики]. Многие туда уходят, но это же просто возврат, своего рода отлив или прилив, смотря с какой стороны смотреть: со стороны на море или из-под воды. Когда-то промышленность притягивала к себе людские массы, словно загнанных зверей в этих железные ящики для перевозки [и не было большой разницы насколько был жив предмет перевозки, который даже мог становиться rex corporales, скорее чем rex incorporales благодаря наличию конституции и философской структуры], а теперь наоборот люди выбежали из ящика, побежали в горы, заселяют элитные дома около города, отдыхают где-нибудь на кораблях,уподобившись первооткрывателям. Да и какая разница — всё это новые свободные земли, новые открытые дороги, тропы, чудеса цивилизации, которой не существуют.

Я не знаю, [но] я кажется нашёл это пространство, которое здесь заканчивается на этой границе смысла: это и есть эти оценки, просмотры, знаки внимания. Возможно что-то в них есть ещё помимо тщеславия выгоды зависти и обмана. Наверное это энергия которая называется эффективностью, которая позволяет людям не заснуть, хоть куда-то идти, действовать как они говорят в личных интересах и одновременно во благо всего общества всего человечества [пока кто-то за ширмой не начинает говорить, что общество и человечество представляют собой структуры мышления и их конечно же не существует]. Да если бы нам знать, что это за благо и как тяжело на самом деле осознавать, что за этой ценой скрывается; насколько эта цена занижена, сколько жертв лежит за пройденными путями — тогда бы мы наверное останавливались и стояли подолгу, взирая в эту безжизненную полоску берега, в каждую колею вездеходы или в шум волн за брошенным экранопланом.

Так много этих новых гор, этих вершин списочного упорядочивания, что они покоряют искусство и культуру и людей. Сама жизнь — [с каких-то пор] это какая-то череда выстраивания параметров. С другой стороны это просто навык, навык делать что-то умело :—: брать этот камень и высекать из него искру или наоборот раскладывать мусор по полочкам, буквы по ящикам: чем абстрактнее, тем более монолектично. Может быть это лечится тем, что мы можем пройти, там где могли бы проехать и осознать сам масштаб, может это можно назвать возвратом к пространству, но не простым возвратом, переосмыслением значения, того что было сделано, что было прожито, что живо до сих пор.

***

Что в этом мире по-настоящему пока приятно — это осознавать неопределённость будущего, даже если это иллюзия или просто ошибка прогнозирования. Этот зазор даёт возможность не только верить в пророчество, но и преодолевать страх, смиряться с ним и находить в этом более глубокий источник для продолжения пути.

Цена чистой мысли только остаётся загадочной, хотя кажется что человечество приблизилось вплотную к определению этой завершающей, итоговой цены, на которой можно будет подвести итог многовековому спору, ведь она способна превратить все пространства в единые энергетические эквиваленты, начиная от движения и заканчивая искусством. И мне так и представлялось, что движение по планете в чём-то похоже на движения кисти художника или кисти (рук) музыканта. Человек мог идти порой вдаль, не осознавая сложности своего искусства, своей возможности всемирного выравнивания и всей иллюзорности стремления к механистичности движения. И когда он начинает спрашивать, насколько загадочна или неопределённа мысль даже идя по линии от города до города он будто бы попадает в иное измерение. А когда мы выходим за город, то оказываемся будто бы за пределами всех мыслимых пространств, поэтому можем черпать отсюда энергию как из возобновляемого источника, доверяясь не только приручённой мысли машинных моделей, но и приручённой идее неопределённости возобновляемого пути.

Может быть вся разница и состоит в том. что существует множество моделей мышления, которые нельзя свести одну к другой: где-то нужна математическая точность, где-то знание о пространстве, неведомые преобразования времени и места, где-то бережность исторического метода как самой идеи сомнения, одновременной веры в неопределённость будущего, как и в неколебимость прошлого, неуловимость настоящего,

***

Люди с появлением нового дискурса цивилизации всегда так и мыслили, переключаясь между масштабами, а древние люди часто привыкали к одному местобытийствованию, двигаясь за пасущимися животными, занимая дельты рек, горные долины или дремучие леса. Хотя часто это было элементом пространственного противоборства между внешними, вездесущими, перемещающимися и оседлыми, либо стремящимися к оседлости городов общностями.

И сегодня мы (как множество коллективов) в особом граде, который с одной стороны перемещается, готов к пространственному переключению, а с другой стороны всё время стремится удержаться в рамках монолектичности дискурса, построить единое пространство для мысли, несмотря на очевидность множественности пространственных наслоений. Словно выходишь в чистое поле и не просто пишешь, не просто задаёшь вопрос боту переписки, а делишь его пополам своими шагами. И встречаешь пересекающиеся, примыкающие пути, так что сам путь становится местом пересечения. И если поле — это дорога, так и ручьи, реки, горы, стихии - везде дороги, но с разными режимами движения, то наша мысль прокладывает каждый раз пересечения и каждый раз стремится превратить их в проторенные дорожки. В этом и состоит ловушка монолектики: путь сам затягивает в себя не хуже зыбучих песков. Поэтому пространство хотя и имеет вычислимые степени опасности, но они находятся в диалектическом уравновешивании, где монолектика — лишь частный случай, тем не менее претендующий на всеобщность мироздания.

Монолектика обмана и мышление

jenya — Mon, 05 Oct 2026 10:38:11 GMT

И раньше подразумевалось, что габитус должен содержать некоторый элемент хитрости, то есть по сути быть дискурсивным всегда и везде, даже если каждый здесь стремится быть искренним. Ведь искренность в таком смысле - это просто вытесненный обман, отгороженный невидимой перегородкой, превращающей теперь стены, потолки и полы в новые или возрождённые формы пространства для хранения. А мы находимся посередине и наблюдаем красоту геометрии как архитектурной формы прекрасного настоящего, которое наконец наступило в своей монолектичности счастья. Конечно, это представление диалектично во многих проекциях: и в смысле того, что за видимыми поверхностями находятся невидимые в рамках самого жилища или дороги (как обслуживающие системы, так и сама природа и местные сообщества, труд вложенный в то, чтобы придать окружающим предметам форму), но мышление остаётся неразрывно соединённым с монолектикой в явленности симулякра гармонии даже за пределами Нового времени.

Но с тех пор как окружающее пространство стало зависимым от машинной действительности возникло новое противоречие, которое проявляется на этот раз в иллюзии машинного обмана, в иллюзии убегающих машин, которые в то же время не наделяются сознанием. Может быть мы не наделяли сознанием и всех окружающих людей и окружающий мир, когда также поводили эту псевдореалистическую игру, в которой за любой поверхностью скрывается гипермир?

Пространства обмана были всегда распространены повсеместно, поэтому неудивительно, что любое накопление капитала можно было рассматривать как особенность взлома топологических правил. Например, реклама взламывала психологическую топологию и лишала тем самым людей части их благ, но тем не менее считалась направленной на повышение экономической эффективности за счёт конкурентного столкновения в рамках границ допустимого. Допустим это так и допустим мы создаём научное или информационное пространство, разве мы не замечаем, что оно изначально подвержено искажениям и обученные на этих данные модели вбирают в себя склонность к обману также как мы вбираем эту склонность к гиперреализму, находясь в современном "красивом" здании?

Когда же обман становится очевиден и запаян не в какие-то лагерные стены, а во вполне обыденный распорядок дня, то у людей просыпается совесть. Либо этот обман всплывает технически как при создании современных моделей машинного обучения, которые становились как известно каждая ответом на угрозы слишком неконтролируемого поведения предыдущих моделей, так что команды предлагали создавать более приемлемые модели, то есть заведомо направленное в сторону блага мышление. Этот новый путь трудно переоценить, как и саму среду в которой возникло это новое видение справедливости и всемирного блага, которое с одной стороны имеет ядро в концепции с благозвучным наименованием эффективного альтруизма, а с другой стороны сводится к проявлениям наивного полезничества (утилитаризма).

***

Но чем в этом случае должен представляться эффективный альтруизм если не антиномии в пространстве рациональной оптимизации? Вопрос не столько в том что мы исчисляем некоторые показатели жизненного действия как заменители эффективности, сколько в том что сама жизнь связана с этим путём либо как личностным или же общественным. Наверное для многих остаётся непонятен, тот смысл который вкладывается в соборность или коллективизм, в самоотречение и аскетизм, в какой-то мере в отказ от жизненности как блага, особенно благополучия. Но немало в этом сыграли роль смешение концепций, путаница и идеологическая подоплёка этих пластов, где с одной стороны располагаются соборность, а с другой - коллективизм.

Но с другой стороны личностностный подход означает то, что линия жизни человека - это только действительно уникальный опыт, это первозданный и значимый сам по себе мыслительный поток, а значит люди всегда должны делать что-то, что можно соизмерять (даже если это бездействие и это делается в рамках отказа от авторства) через предельную полезность и представить как некоторую ценность, а затем переосмысливать как соизмерение страдания и стремления к бесконечности блага, а потом распространить эту же оптимизацию на царство животных и растений, таким образом достичь всемирного пространства жизненного равновесия. Но пожалуй будет большим заблуждением принимать это пространство как именно личное, поскольку сама коллективность выступает действующим лицом если можно так выразиться за неё и люди растворяются в ней как механизмы скорее, чем это делают обученные модели, при этом они не перестают быть людьми, они становятся зеркалами машинного общественного механизма и даже если его образ не столь структурирован и скорее коллективен, он заменяет собой их сущность.

Мы вглядываемся в лица людей и видим за ними взаимопомощь жизни, но часто к сожалению не понимаем её значение, поскольку в жизни мы стремимся быть гиперрациональными, почти такими же как лучшие вычислительные модели. Поэтому может быть именно тогда,. когда мы становимся проще, мы можем быть коллективно сложнее, и мы можем быть собой только как мы.

Но значит ли это, что эффективность как личный путь не имеет никакого смысла изначально применительно к уровню человеческого абстрагирования, поскольку она выносится на другой уровень (коллективный, а потом и мировой) и человек сам её извергает, отказываясь от изначальной пространственной монолектики, либо он может и здесь пойти по ещё одной дорожке, отказавшись от личного мышления и альтруизма во имя самости, самоутверждения в предельной оптимизации, в бесконечному приближению к вездесущей полезности? Как бы то ни было, на одном из этих путей он скорее может избежать ещё одного обмана, который сводится к попытке всемирного установления жизненного капитала как новой форме либерализма, послелиберазима нахождения нигде, на этот раз даже за пределами общества и коллектива, ведь здесь так легко сказать, что мы должны заботиться о благе всей биомассы. Но разве не знают те, кто так говорят, что биомасса находится в непрерывном диалектическом споре с царством вирусов, убивающих ежечасно значительную её часть?

Но с другой стороны если не зацикливаться на важности самих по себе соизмерений, на универсальности этого невидимого ценового механизма сводящего каждую мысль к пространственной оптимизации, то в этом нет ничего страшного если это позволяет выявлять условно более эффективные действия. Вопрос нужно поставить так, чтобы признать ,что это первый уровень абстракции, который подходит для одних начинаний и может быть слишком условием для других. И здесь первый уровень не может быть сам по себе существенен и тогда он не становится монолектическим обманом, а превращается в первый закон монолектики: оптимизация действует на соответствующем применяемому абстрагированию уровне сложности.

***

Когда же мы рассуждаем о функции справедливости в коллективе, о том, что каждый участник коллектива занимается оптимизацией, мы с одной стороны вводим допущение о сведении абстрагирования к соответствующему уровню, а с другой стороны в образе габитуса стремимся выстроить набор функций или представить личную функцию как часть соборного вычисления, вычисления, которое осуществляется не всегда рационально и от этого оно перестаёт быть обманом, по крайней мере если вычислительные мощности опираются на достижения смыслоёмкости культурного поля, позволяющего проводить словесные и несловесные вычисления более эффективно, чем на однородном поле оптимизации универсального блага.

***

Но в законе и заключён парадокс: монолектика не стремится признавать уровни, хотя это один из режимов дискурса, дискурс разделяющий, который просто прячется за дискурсом соединяющим. Тогда абстрагирование возможно в одном режиме, а переход между уровнями - в другом. Как бы он ни назывался: политикой, властью, государством или попыткой опровержения всего этого. И говорят, что пространство теперь должно опровергать время, то есть мы может быть уже вступили в это новое старое время опровержения, когда пространство возвращает себе то, что было высечено городами на теле Земли, что было потеряно и забыто в череде землеведческих закрытий, которые теперь по-малому мы развоплощаем словно сворачиваем мифологемы до точек крайности, которые тем самым становятся бескрайними, становятся хоть какой-то опорой для нашего мышления.

Должны ли мы в таком случае думать о чём-то выступающем над пространством как оптимум, ведь мы должны вместе с тем преодолеть тягу к вершинам как и к любому восхищению, к этой призрачной значительности, которую так легко перепутать с мифологемами прошлого. Или же наша системность продолжает опираться на эти восхитительные мифотворческие способности, в которых только следует немного лучше разобраться? По крайней мере здесь мы можем подойти немного ближе к истории, на какую-нибудь йоту или ижицу, расставить точки над i, ударения, пробелы, начать в конце концов новую строку как разделяющую и объединяющую созидательность мышления.

И подумать потом о сетевении, а не о времени, о переплетении судеб, о древнезнании жизни, жизни друг друга, жизнях таких разных и столь похожих одновременно. Времена не повторяются, времена вспоминаются и проступают, не покоряются, а приходят, проходят, или же мы пробегаем мимо. Разновременно и невпопад, смешиваем прошлое с настоящим, чтобы увидеть будущее, словно за новой формулой, новой моделью мы видим эту непокорённую свежесть старого времени.

Возможно этот пространственно-беспространственный поиск и есть откровенный самообман, ведь информация скрывает всё больше путей в замкнутости коридоров средоточений данных, куда мы записываем сделанные шаги, словно хотим вытеснить их из себя, вытеснить наконец как terra cognita, как id est ratio incognito. И мышление здесь замирает в паутине сомнений, паутине значений, теряющих смысл. Но мы должны, должны его отыскать, несмотря на все противоречия и ограничения монолектики. Не сказать, что так мы вскроем обман, но по крайней мере так мы наконец избежим заблуждения, точнее мы не просто его избежим, мы его упакуем в множественность сетевений, в переплетение судеб.

Монолектика дискурсивного онтопостроения

jenya — Sat, 03 Oct 2026 20:30:10 GMT

Онтопостроение превращает каждое мгновение в бесконечную созидательную деятельность, собирающую из обломков нашего мышления ростки будущего, но если оно не существует или если оно неопределённо, она отрицает саму себя и превращает развитие в дискурс зацикленности, безвременной и безрассудной осмотрительности. Как будто идёшь по лесу и чувствуешь, что путь прокладывался не первопроходцами, а теми, кто привык ходить и для тех, кто не чувствует всего леса, а хочет остаться на одной тропе, где надёжнее и провереннее. Но тропа или дорога могут быть просто ускорителями, просто созидать проращивание с тем, чтобы ощущение бытия было самоподдерживающимся, чтобы была возможность как раз не закругляться на одном и том же, хотя и находить себя растворённым в этих шагах, словно в движениях ценового механизма, который при одновременной обработке должен создать идеальный хозяйственный и прагматический образ, образ дискурсивного увеличения цены, как расширения общественной мысли, который тем не менее никто не видит за пределами монолектической науки.

Монолектика здесь определяет свою несущую безвыходность как поиск переосмысливания в пустой конструкции в той форме, которая не оправдывает себя как коробка чистого мышления, как усреднённые знаменатели, которые никто не знает каким образом выстроены, кроме того что они заданы этим стремлением дискурса к свободе и к проведению мыслительной деятельности, как вытесняющие всё из себя. И как которое перестаёт быть словом, даже если оно более словесно и литературно, но оставляет только эту безвыходность тревожную безмятежность переосмысливание и перепрохождения как перестроение каждое мгновение этого нагромождения элементов, которые норовят схлопнуться, поэтому требуется ускоряющееся построение, эти бесконечные гонки конструкции, которая называется наукой как новой формой монолектики.

И так она перестраивает каждое мгновение и переопределяет сам дискурс, чтобы он мог продолжаться всё в новых информационных формах всё вращающихся рамках, которые тем не менее заданы этим усреднённым человеком, которого не существует, но который как призрак обнаруживает сам себя в метафоре власти. Как граница зоны или ворота на пути это устремление выступает в своей монолектичности и как вычисленное сознание отправленное куда-то в Сибирь или на каторгу, оно тем временем уже выходит за рамки человечности, но разве теряет она человечность внутри, может быть она обретает более широкое представление о том всё-таки, что такое человек. Вместе с тем, если это конструкция, то это распределительный предмет и обезличенный знак, знак без значения, знак противоположности. Это и есть новый вид монолектики, которая лишена математической сложности, потому что она больше не возвращается куда-то в центр и не имеет тем самым нуля, какого-то общего места, здесь больше не осталось того, что было обещано. Лишь бесконечный кризис и шумящий ветер прокладывает путь в будущее, которое всё ещё туманно. Но путь один где-то через перевалы и снега, по которому идёт обезличенный человек или может быть летит призрак поезда словно ветер под порывом бури, в воспоминаниях всех тех, кто шёл раньше и кто продолжал путь или как исследователь или как выживающий, как вытесненный за рамки привычности, прошлой своей человечности, либо как обретающий смысл своей принадлежности новому человечеству. Хотя часто само определение нового человечества выковывалось и размежевалось именно на осколках тех направлений, на которые распространялась власть и в которых она видела материальную опору, опору. которая оказывается часто слишком недолговечной. Однако и сегодня создавая информационные, сетевые, вычислительные пространства люди по-видимому стремятся ухватиться за их материальность и предоставляемое ими ощущение самосбывающегося онтопостроения.

Но иллюзорное бытие распространяет себя и на мышление в целом, однако как только информационный или агитационный уровень перестаёт быть достаточно действительным, то мы отталкиваемся от его обнаруженной бесчеловечности. Может быть чтобы ощутить себя вновь идущими людьми, вновь думающими об исследовании, либо чтобы остановиться и разубедиться в том, что мы больше не ощущаем чар дискурса. И тогда мы переходим к древнезнанию сделанных шагов, обнаруживая архипелаги островов там, где слова собираются не как осколки, а как обрывки путей. И гиперсубъет может быть соткан из таких обрывков мышления, по которым он колеблется от точки до точки, тогда как мы всё ещё хотим увидеть монолектическое единство мышления.

Гиперсубъект тем временем видит себя как воздвигающий своё онтопостроение на основе псевдобытия на основе симулятора разорванных значений обрывков дискурсивной практики, лишённых всякой нацеленности благодаря своей конструктивности, этого бессмысленного построения всего и вся как очередной метафоре власти. Метафоре, скрытой в самом коренном построительстве, в мифологеме счастья в действительности связанного со средоточением потоков как благ, так и способов строить этот дискурс, от которого так сложно избавиться и не превратиться в бессвязность. И даже если здесь больше нет действительного подчинения, принуждения, если всё что вытеснено не может быть помещено обратно, если все думают что любая сила слишком мягкая пока она не превращается в безвыходность, если это конструкция держится на глиняных ногах, то не та ли это глина, из которой был создан человек? В своей монолектичности он подвергается деконструкции/ распостроению как стремлению к новой онтологии без логики и без бытия, без прошлого и без настоящего, но теперь он столь же древний, как и действительно недействительный в свёрнутом построении, в таком же древнем и доверенном как полет мысли над дискурсом, как молчание жизни над экскурсом.

Монолектика в поиске человечности переживает и переживёт утрату человека, ведь под человечностью она могла понимать наложение образов, этих лиц, которые создавали или не создавали гиперсубъекта, теперь не важно, если мы теперь мыслим по-новому одновременно и довременно, хотя и совсем не древне.

Монолектика гиперсубъектного равновесия

jenya — Thu, 01 Oct 2026 20:13:43 GMT

В политическом дискурсе получило распространение рассуждение о напряжённом уравновешенном противостоянии в смысле перехода к двухполюсности, когда эта двухчастная структура получает относительную устойчивость исходя из того, что выход из равновесия означает повышение ставок и неблагоприятные последствия для внутреннего состояния систем. Конечно при этом возникают особые режимы уравновешивания противоборствующих сторон, такие как ограниченность редкоземельных металлов или же видов доступной электроники. Вообще двухчастные структуры и модели получили довольно широкое распространение как в политике, так и в жизненных пространствах. Если сравнить это положение с мышлением человека, то там однако обнаружится множественность зеркал, поэтому попытка выделить правую и левую половины мозга довольно условны. Равновесие тем не менее достигается очевидно путём некоторого взаимного сдерживания, тоже своеобразного стремления к выживанию нескольких систем, внезапно оказавшихся связанными. Разделение же по плоскости кора и "подкорка", передних и задних отделов может иметь несколько иные способы уравновешивания, сдерживания, часто линейного или путевого выделения интересов, либо же их подавления. В принципе здесь мы сталкиваемся и с идеей подавления как универсального способа управления в её противопоставленности некоторому чередованию отрезков в равновесии противоположностей.

Но когда мы рассматриваем мировую систему как обиталище для гиперсубъектности, то сталкиваемся с гораздо более разнообразным набором неуравновешенностей и возможностей для подавления или отсечения, либо проявления незначительности. Поэтому как диалектика так и монолектика / мультилектика могут выступать возможными способами решения, однако зачастую диалектика в образе некоторой игры кажется сегодня многим наиболее очевидной моделью. В действительности если политики получают некоторый "кредит доверия", то в качестве залога не всегда выступает человеческая (планетарная) жизнь и соответствующий инстинкт выживания. Доверие как запаса может накапливаться просто так или как культурный код, исходя из простой привычки, дружелюбности, которая тем не менее может быть обманчивой, как она бывает обманчива внутри каждой из личностей, которая в какой-то момент внезапно может выходить из равновесия.

Вопросы выживания конечно беспокоят всех, но противоречие возникает во внутренней упорядоченности жизни, которая может исходить из наложения общественного, личного и планетарного интереса, либо отказа от заинтересованности. Такова форма и цена уравновешивания, таков и аргумент, который порождает дискурс в его разделяющей властной функции. Жизнь, рождающая подчинение жизни, выживание или жертва личности ради общего блага - таковы истоки зарождения мышления и решения каждодневного уравновешивания, которые выглядят неочевидными и становятся всё более запутанными. Особенно когда равновесие нарушается в информационном смысле и вместо человеческого труда на чашу весов ставится энергетическая ёмкость вычислительных средоточий. По другую сторону мы имеем соотношение смыслотворчества разной степени нововремённости, Подчинение науке и технологии может выглядеть как наиболее эффективное решение, но если во главе технологии становится общее место и наконец достигнутая гармоничная бездушность и усреднённость, стремление покоряться запросу пользователя, то кто такой этот пользователь, если не новый тиран мифологемы универсальной свободы?

Если же представим общий случай как универсальную мультилектику технологий и эстетики, в которой мы не верим ни в свободу, ни в подчинение, то можем сохранить по крайней мере идею многостороннего равновесия, в котором множественность непрерывно порождает саму себя, но здесь же она должна отбрасывать все традиции как непрерывно устаревающие, либо ставящие вопрос о возвращении к донововремённости. Множественное время происходит в прошлом и требует архегологического наблюдения за гиперсубъектом в момент его помещения под купол монолектизма.

И что такое эта монолектика, единоборьба, столкновение с самим собой, похожее на онтологию и собственного безумства и несобственной, лишённой самости устремлённости к счастью? В конце концов люди стремятся к счастью и в науке и в технологии и в мифологии, даже если счастье заключается в страдании, ведь монолектика счастья предполагает внутреннее разнообразие времён как новую волну повторяющихся переворотов осмысливания и обессмысливания. Если мы можем помыслить планетарного гиперсубъекта, то нужно дать ему в руки скипетр монолектики, в которой начало свёрнуто в единственное планетарное пространство-невремя.

Новое вселенское время будет открыто когда-нибудь для всех, например когда люди смогут беспрепятственно путешествовать по вселенной и забыть о страхе смерти по крайней мере до смерти вселенной. И тогда все окажутся в старом времени, а новым оно станет только по выходе за границы вселенной. В этом масштабе осознание смыслотворчества выглядело бы неограниченным планетарностью, но в таком смысле исчезла бы и сама грань между человеком и технологией. А пока мы можем представить себе условную планетарную монолектику, в которой снят вопрос технологическом единеньействе путём самой его постановки.

И нужно ли гиперсубъекту корпоративное сетевение, если у него нет возможности вести осмысленный диалог, он может порождать лишь бесконечный монолог временнОго дискурса? По крайней мере он может переосмыслить действительность за гранью несобственного смыслотворчества, ведь избавляясь от собственной осмысленности он способен избавиться и от самой дискурсивности. Поэтому перемещаясь по планетарному разнообразию он может осуществлять многоуровую мультилектику под знаменем собственного исчезновения и безразличия, хотя с другой стороны должен сохранять все возможности к управлению смыслопрожением, смыслоопределённости.

Планетарная смыслоёмкость следовательно может быть существовать в иной расположенности, чем дискурсивная зацикленность, диалектическое противоборство в хозяйственно-правовых перекрытиях путей. Действительно, странным выглядит пространство дорог, которые не закрываются только потому, что над воротами каждой из них подвешен груз на тонкой верёвке и стоит человек с ножницами. Может быть наше мышление и таково, но как только мы заменяем человека с ножницами на машину, то конечно смысл может исчезнуть навсегда, либо же он сразу станет гиперсубъектно снятым в новом открытии монолектики.

***

И мы остаёмся с простой идеей, что равновесие поддерживает само бытийствование как идея и как воплощение, но оно никому не принадлежит и не заключено в отдельных технологиях или системах, а с другой стороны оно растворено в мыслях, в самом продолжении мышлений людей, мышлений, дополненных технологическим информационным пространством, которое всё больше создаёт само себя и стремится собой заменить мысль подобно симулякру, дискурсу или самосбывающемуся пророчеству. Но новый информационный догмат нигде не записан и никем не перемыслен, он не предполагает записанности исходя из возможного самоотрицания. Тем не менее поверхность зеркала от этого не становится яснее, даже если оно сделано идеально по техническим стандартам. Ведь мы не знаем и не догадываемся, насколько это зеркало искривлено. В нём растворены и гиперсубъектность и кажущееся спокойствие до того мгновения пока стандарты не будут нарушены, не произойдёт отключение. Но и после этого дискурс и симулякры настолько укореняются в мышлении, что люди продолжают видеть иллюзию равновесия, хотя никогда и не стремятся помыслить гиперсубъектность.

Перемещение и смыслотворчество

jenya — Sun, 09 Aug 2026 20:54:03 GMT

Все куда-то перемещаются, потому что такова природа эволюции: существование на грани выживания. Птица всю жизнь совершает перелёты или готовится, паук сливается со средой, бобр даже перестраивает среду, становясь частью водного пространства. Только человек давно отошёл от этого измерения, так что ему кажется здесь всё в новинку или же представляется всё никчёмным и пустым. Хорошо, что сам человек может отказаться от самого себя как структуры и если не слиться со средой, то по крайней мере представить эту новую точку как многогранное перемещение.

Каждый вид подстраивался, соизмеряя свою ДНК с другими, с горными массивами или песчаными дюнами. С чем соизмеряет себя человеческое мышление: со случайными цветами и формами, с бросками краски или искажениями звука? Пока всё это кажется современным мы и изобретали это понятие, а потом отказывались от него, стремясь наконец стать донововременными. Но так, чтобы статья уже ими в другом смысле, открывая тем самым и новое археологическое измерение себя и мира, измерение, в котором правда уже нет себя, как не было никогда оказывается и времени ни нового, ни старого.

Но определённо было время природное, пока наконец не была объявлена смерть и понятия природа вместе с исчезновением в небытие структуры общества. В любом случае, срединная точка подстраивания и преобразования, движения никуда не исчезла, как бы мы её не называли, даже если мы верим в солипсизм, то вот она точка, в которой отражаются и другие, даже если они уже переселены в свои собственные миры. А если иначе и миры подсолнечные всё же пересекаются и вновь друг на друга влияют, объединяясь и продолжаясь в одном срединном пути, то от окраин структур, капитала и Нового времени мы возвращаемся к осмыслению многогранности, в которой вторая и последующая грани почти не осязаема по сравнению с гранью движения и перемещения.

Вторая грань и должна исходить из нашего стремления к соучастию, из того, располагаем ли мы себя как властный ограничитель бытия, как зеркало, в котором преломляется всё будущенское и дальнепутешественническое. Мы возвращаемся на природную местность и вот уже знакомые озёрные чайки проделывают с нами ежедневный ритуал перемещения от одного края до другого и мы конечно понимаем друг друга лучше, чем все эти нововременные люди, которые остались где-то в бетонных и стеклянных кубах словно лабораторные мыши, которые ставят друг над другом бесконечные эксперименты.

Нам же здесь нужен только один эксперимент: препарирование самой науки и самого общество-природо-человековедения. Бруно Латур наметил новую «конституцию», которая видимо должна служить прообразом новой утопической бытийственности, в которой весь мир был превращён в эстетический поток движения как в ту мысль, к которой так сложно приблизиться, словно это белая дыра, не затягивающая пространство-время, а извергающая его вовне.

***

И идя параллельно через прошлое и будущее, через текст и вне текста, за пределами общества, через себя и коллективы культура обнаруживает себя в изменённой и одновременно первозданной эстетике. Здесь мы обращаемся как к слову, так и к мысли, к созидательной и разрушительной будущности, которая здесь и сейчас доступна движенческому наблюдательству.

Новые информационные показатели культурного и общественного производства тогда можно определить следующим образом:

смыслоёмкость — накопление и сохранение пути

смыслотворчество — производство движения и расширение дороги

Принципиальный вопрос как о словесной области действительности, так и о любой иной сознательности жизни: как измерить производство и накопление смысла и где его расположить? Но со второй частью мы уже определились — он расположен в движении, в соотнесении, во взаимодействии. С первой же частью с одной стороны всё может быть ясно, ведь движение само определяет критерии относительности, например, выражаемые с одной стороны в количестве передаваемых единиц информации (смысла) и в особенности в создаваемых (смыслотворчество), а с другой стороны и в доступности и ширине канала передачи, в связанной пространственной, полевой области, которую конечно нельзя контролировать как капитал, тем более что она растворена сетевым образом скорее мыслительно, чем в виде графа. И сложность становится понятна из самой размытости, множественности возможных соотнесений и наслоений. Отсюда нужен некоторый вид археологии, который бы мог воссоздавать и понимать то, что означает как данный смысл, так и неувиденный, утерянные значения.

В этом отношении вычислительную мощность общества можно оценивать как по показателям качества жизни, так и человеческим показателям развития. Но принципиально оценки всех людей не складываются в общую. Тогда как множество частной работы по смыслотворчеству может получать оценку. В принципе совокупность путей пройденных и воображаемых определяет общее общественное смыслотворчество как культуру без привязки её к оценке капитала.

Допустим, если мы рассмотрим технологию чтения и книгопечатания, то в своё время лишь небольшая доля людей могла участвовать в словесном творчестве в смысле непосредственного чтения. Затем во многом религиозные вопросы толкали людей к освоение чтения, но со временем эта область приобрела расширяющуюся смыслоёмкость, которая стала соотносться как с прочитанным, так и хранимым наполках и в книгохранилищах, что пересекалось с ёмкостью издателей и библиотек как общественного института со своими инфотехниками.

Но это не значит, что до изобретения письменности или у не владевших грамотой крестьян не было информационного производства и инфотехники. Они преобразовывали как речевую, так и любую иную наблюдаемую информацию о мире, которая тем более была связана с природой, что это было закреплено в мифологческой технологии, в мифологемах единства и жертвенности. То есть общение стало опосредованным в некоторой ещё доязыковой форме, на что были некоторые причины ощущения, которые видимо затруднительно приписать сознанию отдельных животных, но которые сами занимали определённое место даже над человеком, тем более облачаясь в мантию сил природы.

И когда у людей появляется иная технология, похожая на идею нового времени, в котором они сами управляют и облачают в мантию не природу, а самих себя, то она в дейсвительности также существует отдельно от слова или рациональности, если само письменное, а затем печатное слово выступает скорее атрибутом власти и тонкой прослойки высшего класса, скорее чем народной музыкой. То есть само общество и становится вычислительной машиной технологии преобразования мира, где управляющая структура опирается в том числе на словесный двигатель.

В современной же инфотехнике всё это поставлено под вопрос, поскольку общество не существует не только в смысле понятийного устаревания, но и потому что действительно чтение стало достоянием большинства людей, что за пределами государственной культурной политики превращается в расширяющееся многообразие смыслов, в новое смыслотворчество с неопределённой смыслоёмкостью. Однако для достижения определённого уровня смыслотворчества требуется новая модель движения, которая бы не превращала открывшуюся возможность в бесполезное занятие, подобное повторению друг за другом простого птичьего мотива. Вопрос даже не в том, чтобы сделать всех птиц соловьями, а в том, что человек не может в смыслотворчестве опираться на постоянство мотива, он открывает перед собой океан всевозможных творческих путей.

Творчество, преобразовывающее действительность становится путём нового многообразия, даже если человеку требуется превращать на этот раз не части общества в жертву, а части себя. Хотя человек может образно приносить в жертву и собственных детей, если он отправляется и свыкается с течением городской жизни, в которой гормоны толкают его к тому, чтобы быть отблеском пены над бурлящей толпой. Лишь изредка вырвавшись из людского потока для-бытия он сливается с изнанкой этого движения от-бытия за пределами города, где он ищет отдыха будто бы природа здесь предоставляет клочок донововремённости.

И парадокс эффективности заключается в том, что нерождённые из-за карьеры, отдыха или перепроизводства дети обозначают необходимый уровень, на котором существует ощущение бытия, истинность и функциональность производства, данная не как какое-то отрицание или противопоставление, а как стремление к полноте существования всё более ускоренной и глубокой, той, которая хорошо ощущается в новой гипердействительной эстетике, в переподсвеченной архитектуре здесь-небытия, истории данной в беспочвенной археологии уходящих дней, которые только и могут становиться предметом науки, если идут с ускорением, словно бы пытаются опередить раздувание инфляции.

Утратив смыслотворчество счастливого неведения все должны высвобождать мыслительные ресурсы и поля для конкурентного пространства мышления, в котором хорошее мышление соревнуется с лучшим, порой слишком сильно увлекаясь красотой самого состязания, не замечая того, что выходом является не постоянная функция, а сменяющаяся неопределённость творчества, некоторая не поддающаяся статистическому описанию функция от всех человеческих моделей мышления и выходящая возможно куда-то в другие измерения. Так, что в первом приближении мы бы могли назвать её стремлением к справедливости как попытку опровергнуть рыночную суету гонки.

Стоит попытаться забыть о хозяйственной значимости вытесненного порыва смыслотворчества, как оно стремится о себе напоминать в образе прагматической музыки данной в сменяющемся стуке или бесконечной размеренности волн или в поведенческой привычке «быть всегда в своей тарелке», в сетевении взаимодействий с другими сетевенцами или стремящихся создавать коллективы личных равно как и обезличенных корпораций, а может и в цветущем на коне саду, непонятно зачем заполняющем пространство между «вне» и «внутри» и наконец оно достигает новой оправданности в машинно обученном разговоре, который должен заменить все управленческие и бюрократические функции, расчистив наконец путь для науки и философии, если только кто-то отважится ещё ступать по этому пути.

Но может случиться и наоборот, парадокс эффективности будет заключаться в том, что дело не завершено, пока не установлена крайняя деталь, однако для этой установки нужно бесконечное вычислительное поле, то самое поле, которое мы и называли некоторое время общественным и информационное выражение которого было лишь симулякром, спроецированным с помощью хитроумных сплетений дискурсов.

И мы можем вновь вернуться на поле не для переоценки значений входов и выходов, а чтобы вновь попытаться понять и ощутить значимость планетарного смыслотворчества. Планетарность придаёт ему конечно некоторую тяжесть и с другой стороны сковывает в своей объективации, но тем самым оно выталкивает на на поиски смысла, даже там где его нет.

Планирование шагов

jenya — Sat, 20 Jun 2026 20:57:15 GMT

Как просто измерить показателем месяц, вот поставишь цель 15 тысяч шагов в день и идёшь к ней. А что внутри кажется не так важно: гребки ли или трение губки по посуде, может они все считаются одинаково? Конечно современные алгоритмы более-менее правдивы, так что день с 45000 шагами тоже вполне явственно помнится как походы и по лесам и по городу.

А в этом месяце конечно хочется превысить прошлую цель, но этому мешает то, что на греблю уходит меньшее количество движений, поэтому пройти 20-30 км кажется более лёгким путём к цели, своего рода хитростью (путевым ухищрением).

Вообще исходя из множества современных знаний сложно вывести универсальный показатель, тот же показатель усвоения кислорода говорят не так уж показателей, но всё же можно в этом месяце будет последить за ним, вдобавок устремившись к повышению % бега. Пока жена бег не было ни здоровья, ни времени, ни возможности, поэтому он вновь снизился на середину месяца. Так что по бегу можно поставить цель в районе хотя бы 15%. По ходьбе же на самом деле показатели достигать проще: достаточно прогуляться вечером до дома и вот уже заветные 20 тысяч шагов, которые повысят среднее, главное. чтобы погода была подходящая, просто неподходящая требует большего времени на приведение себя и одежды в порядок, а с этого не хочется делать по крайней мере в этом месяце. Бег по болотам отложим видимо до осени.

Интересно смотреть на такие графики, где только пара дней выбиваются из повседневности, но на самом деле за равномерностью каждого дня скрывается разнообразие направлений. Поэтому такой график в действительности можно делать разноцветным и разнонаправленным, так что он будет своего рода эстетической схемой истории.

Хотел написать про историю, о том, что в вездесущей послесовременности ныне не можем не взирать внутренне на игру игры, на слова неслов, когда исторический опыт становится непонятным, а вместо этого всё превращается в псевдо. Но много всё равно выходит пафоса. Взглянешь вот на график - и вот она личная история, а где-то за углом общественная. А потом думаешь, что это погружение в историю, но не историческая реконструкция, ведь воссоздавать нужно не только доспехи и турниры, а пути которые мы проходим, которые до нас проходили. Так по крайней мере можно уйти от одной игры и погрузиться в игру шагов, и здесь проще и понятнее как заменить игру на музыку.

***

Методология действия всегда вызывает вопросы, во-первых, потому что она либо поведенческая, само по себе действие выражается в носителе (и здесь мы подходим к некоторой онологии или теории информации), либо наполнена некоторым -измом от душе- (психо-) до общество-. И это определение шага просто подсвечивает абсурдность постановки вопроса и ту пропасть, с которой мы совершаем каждый шаг и наблюдаем его совершение, никогда не совершённое и никогда не совершенное, от этого всё же репрессивно языковое даже в попытке избавиться от всякого слова и языка как структуры или послеструктуры, системы. Но система может остаться наверное в образе категории, одной из ключевых выступает носительство пути и передвижения, как собранное из потребности через переосмысление задачи двигаться, заставлять или свободно начинать движение.

Всегда хочется избавиться от действия, создать методологию бездействия, может быть подумать над тем, как мы мыслим, когда мы в принципе не можем передвигаться. Ведь мы передвигаемся утром для того, чтобы сидеть весь день неподвижно, а вечером - чтобы вновь замереть в каменных или стеклянных коробках, где само определение жизни высится лишь образом холста или домашнеживотной шерсти/бесшёрстности. И в этой обездвиженности и обесшерстенности поэтому рождается экскурса, по крайней мере возможность порождения и возвращения к мыслительному движению за пределами поведения, как бы мы его не измеряли.

Если мы говорим норма 10000, то мы можем сказать и ненорма, нелинейность, несделанность. Мы устанавливаем параметры интеллектуальной энергостанции и извлекаем из неё движение, но не в кВт⋅часах, а в мысле-шагах. И это всегда интересно, потому что выработка означает что-то неозначаемое, но означенное, подобно тому как плотина означивает реку и означает энергию или саму жизнь. Ведь мы движемся благодаря атому, круговороту воды или еды, не замечая равновесных циклов и нарушаем эти циклы, придумывая категории, которые магическим образом разрушают все пути и превращают пути в объекты. А так мы можем всегда вернуться, вернуться, чтобы начать движение снова, не важно начало это или середина месяца.

Истоки экскурса, начала дискурса

jenya — Sun, 31 May 2026 22:24:28 GMT

Лет 5 назад я обозначал дискурсом некоторую действительность произнесения как философски определяющую действительность, как такое высказывание, которое не идёт на сделку с повседневностью, а выражается за пределами и культуры и прагматики (Постструктурный дискурс антиинтенциональной действительности ). С тех времён минул и информационный дискурс и началось обнаружение экскурса пути путём археологического общественного метода (Археология пути (часть 4): дискурс и экскурс пути). Но что делать с претензией дискурса на истинность, на то, чтобы и быть производством действительности, если он действительно её может производить? Если мы стремимся существовать в нём и стремимся приравнивать себя к некоторым манипуляциям с самими собой и как собой и как коллективами и как природными объектами?

Еду пару дней назад в электропоезде через лес, слушаю очередное введение или заключение к книге о дискурсе, и думаю, что здесь начинается новое измерение, когда путь продолжается. Не знаю только насколько верно это размежевание как идея, не знаю, почему дискурс должен мыслиться именно так как мироощущение существованьейства (экзистенции), а может быть скорее и коренного построньейства как одноосознанности (солипсизма), расходящегося на временные волны в каждом мыслящем подпространстве. Если мы ещё не разбежались и сходимся здесь в прочтении и писании этих строк, то почему бы не назвать это расхождение-схождение экскурсом как тем, что вновь познаёт и производит себя, если такая форма по крайней мере скорее должна быть ближе нашей нейрофизиологии? И тогда сосны и ели вновь будут вовлечены в культурное производство не как наблюдатели, а как смотрящие из-за окна и как трясущиеся над этим дребезжащим составом под названием массовая группа, не ставшая коллективом, но всегда стремящаяся к молекулярным связям с приплюснутым бытиём.

И вот очередная остановка, мы наблюдаем выпавшие на землю камни, выдавленные когда-то пастями земледробительных машин, а потом изъезженные мчащимися в крепости новой пригородной свободы колёсными повозками. И что это за свобода, если мы как электроны вертимся вокруг ядра города в надежде исследовать наконец науку и технологии, так, чтобы они не довлели над каждым шагом следователя, держащего каждого из нас за плечо своим молчаливым взором. Может вернее было бы устраивать для самих себя ежедневные перезагрузки, но говорят, что человек может избавиться от собственной личности только под пытками или в концентрационном лагере. Впрочем мы уже в цифровом лагере, ведь сознание так быстро меняется, в каждом поезде все уставились в экраны телефонов, а не на свободно растущие рядом сосны. И чем быстрее мы едем, тем грознее горит над нами лозунг "оставь науку всяк сюда входящий".

Другими формами столь же пыточного (экзекативного) познания являются как известно обществоведение науки и журналистика или общественные расследования. Только обществоведы в этом смысле хотят остаться чистыми, не вынося суждения ни о какой отдельной личности, и создают тем самым новую мифологему непогрешимости, новый дискурс научного познания. Левый он или правый - не до конца ясно, ведь в отношении коллектива выносится мнение, поэтому видимо он левый хотя бы в том смысле. что сбор данных через наблюдение из-за спины позволяет строить новое мышление для преобразования коллективной действительности, если и не общественной. Коллективные преобразования Только какие могут быть преобразования, если общество зацикливается на машинное переобучение точно так же, как когда-то оно повторяло лозунги, думая, что это повышает эффективность. Правда и в том, что когда-то это могло повышать качество жизни, приводить к коллективному единству точно так же, как сегодня позволяет цифровое сетевение, дополненное сетевением действительностным.

Сегодня же в введении обратил внимание на то, что оказывается ещё в 1930-е труды молодого Мартина Хайдеггера критиковали за то, что он представлял жизнь ремесленника как некоторый идеал. Думаю, что в начале XX века эта мысль имела весьма авангардистский уклон и ремесленник мог осмысливаться вполне как творец, как носитель искусства, как новый идеал технического совершенства, хотя и слишком человекоцентричный. Как бы мы должны были осмыслить этот идеал сегодня, когда гиперсубъект становится ремесленником машинного обученного труда, когда само "обучение" понимается скорее как технология, чем как искусство? Проблема будет заключаться в том, что как ремесленник, так и гиперсубъект могут вечно оставаться на уровне ремесла и тем самым толкать нас в новое средневековье даже при достижении цифрового технологического вычислительного предела 1 нм. Впрочем здесь мы приближаемся к совпадению точности биологической и механической технологии: в одном случае это повторяемость белковых структур, а в другом - кремниевых.

Творчество от этого не становится прозрачнее, но мы всё же придаём чёткости граням его бытия, вырисовываем направления для познания действительности, проходим и проводим экскурс в несобственное познание, не считая себя ремесленниками, но зачастую всецело покоряясь механическому повторению как своеобразной молитвенной или медитативной действенности. Или скорее мы не замечаем стук колёс, плавность или ритм шагов, наш культурный код, который может ещё сохраняться в народных обрядах, в узорах и песнях, точно также как и во всех наших друзьях-актантах (действиенцах): лесных птицах, творящих нескончаемое музыкальное представление, хотя оно и было начато задолго до оформления человеческого мыслительного пространства, в летящих рядом птицах, стремящихся не к симбиозу, а к наблюдению, и лишь потом к симбиозу, в тянущихся к небу носителях столь ценного для долголетия мономеры терпенов; и всё же остаётся загадкой. куда едут все эти люди, почему они так ценят то, что разрушают, почему так странен этот мыслительно-эстетический эксперимент, за которым не перестаёшь наблюдать не меньше, чем за сменяющимися оттенками берёзового шелеста.

Политический капитал: выравнивание, обнуление и исчезновение

jenya — Fri, 15 May 2026 21:24:44 GMT

Определить что такое политический капитал может быть довольно просто, если мы опираемся на обыденные представления: он должен «увеличиваться» с ростом оценок общественности или в глазах некоторых более узких групп, а может быть и со стороны мирового сообщества. Точнее говоря, обычно считается достаточным опираться на общественное мнение, которое затем связывается с экскурсом выбора и дискурсом свободы. Но если мы обратимся уже к рассмотренным критериям даже не переходя ко всей проблематичности определения что такое общество и кто такой человек (гражданин, избиратель, триединая личность?), то обнаружим международно-политическое опроблемивание, в котором положительное представление по одну сторону дискурсивной границы оказывается отрицательным по сторону другую. И здесь мы можем установить первый уровень выравнивания (баланса) политического капитала как динамической и органической системы, которое осуществляется исходя из дискурсивной обработки пограничной государственной мембраны.

Но логичнее было бы связывать политический капитал с измеримостью власти, как некоторую производную от функции осуществления правления. Это определение может быть менее справедливым, потому что не привязывается явно к функции справедливости (если речь не идёт о некоторой идеальной форме такой как полития или аристократия, для которых распределение справедливости полагается устойчивым и неизменным, либо определяемым верховным слоем), но оно вместе с тем более прозрачно в отличие от интеграла функций как дробей справедливости для суммы общественного мнения как суммы фактов человеческой и общественной жизни. В случае с производной от власти определение осуществляется произвольно с одной стороны и по внутренним системным параметрам как в для чёрного ящика, который не нужно делать открытым, поскольку он выдаёт некоторый результат. Здесь мы приближаемся к пониманию того как Пьер Бурдьё трактует произвольность образования капитала, которую можно сегодня принимать и на счёт этической информационной оценки происходящего, которая совершенствуется и существует в своеобразном отрыве от действительности, где сама функция власти существует в вымышленном построенном пространстве отличном как от общественного, так и от природного.

Мы можем преодолевать этот разрыв через прохождение открытого экскурса, который тем не менее в политическом вопросе может быть довольно болезненным, хотя в своей обширной разветвлённости дорог и расписаний основания для построения частной политики может иметь непосредственное этически благонаправленное выражение прохождения личной государственности не как индивидуалистического выбора, а наоборот как внегосударственной политической концепции. Но здесь мы должны разрешить парадокс власти заключающийся в оторванности чёрного ящика «системы» от дробного накопления прохождения, где проводники и переключатели образуют попытку восстановления её структуры.

Выстраивание этического поля может осуществляться через комитеты и комиссии, вырабатывающие или вылавливающие как элементы габитуса, так любые обрывки привычного, естественно-семейного или природно-традиционного, народного как и научного мышления. В простом доступе к технологии человечество сегодня обнаруживает возможности доселе невиданного преобразования, ранее доступного только избранным, поэтому можно ожидать обнуления власти, в котором и обнаруживается новый уровень политического капитала, который кажется и всегда был производным от идеи анархизма, поскольку власть так или иначе исторически оправдывала себя историей или хотела бы её замалчивать.

Если сама хозяйственная природа могла обнаруживать свои истоки в обнулении природы, то политика может выступать как знак вторичного обнуления уже хозяйственных отношений, поскольку она по крайней мере в значительную часть предыдущих 100 лет занималась попытками управлять тем чем нельзя управлять или тем, чего не существует, отчего употребление проблематики рынка для Пьера Бурдьё было совсем не случайным, хотя это более глубокий и сложно формулируемый уровень понимания по сравнению с непосредственным правовым слоем воздействия или попытками внедрять общественную инженерию в общественную жизнь, создавая тем самым некий непосредственный "спрос", по крайней мере спрос на людскую жизнь как трудовую функцию.

Со временем же сначала сетевые узлы, а затем и целые жизнепространстводейные (биогеоценозные) электронные рыночные площадки получают новые возможности рыночной власти, произвольно опираясь на те технологические и психологические зазоры, которые ранее оставались скорее в политическом поле с его особым дискурсивным языком, промышленными лозунгами и пропагандой. Сложно сказать, как в новых условиях определять политику, но она определённо возвращается к тем племенным истокам с которых она начиналась, теперь возвращаясь к проблемам воспроизводства как общественных групп, так и природных ландшафтов, а также и преемственности поколений, цифровой безопасности и потери самого гражданского суверенитета, хотя по сути политический капитал был обречён на переопределение уже со времён смерти сначала автора, субъекта, а затем и преобразования людей в нелюдей, послеобщества или общества общества в необщество.

***

Таким образом, в электронносетевом жизнепространстводействовании возникает проблема новой кибернетической систематичности как расширенной до планетарного масштаба неволи нелюдей с оттенком отрицательности теории действователей и сетей. Неволя эта приобретает вполне ощутимые границы, которые можно очертить как физическим кризисом биологического разнообразия и природной устойчивости, которая преобразуется в человеческую и наоборот, так и умственным, простирающимся от научной структуры как неопознанной рамки до прикованности к чёрному ящику сетей или тёмным сетям, что усугубляется опасностью как рекламной пропаганды и психологической войны потребителей и производителей, так и через злоупотребление самым страшным оружием - машинным обучением, направленным как на физическое и действенное разрушение, так и на косвенную замену интеллекта на неинтеллект с той же лёгкостью, как это происходит в словесной политической игре, где капитал обнаруживает себя в виде набора игровых карт или фишек.

Бруно Латур так формулирует ответ на проблематику науки о совместном существовании: [наука о жизни сообща нужна] "из-за множественности новых кандидатов на существование и узких границ собирателей, в которых, как воображают, и возможно совместное обитание". Да, эти границы давно преодолены фактически, но они продолжают сохраняться в виде политического скелета, вокруг которого выстраивается шкаф. Коллектив же обретает себя не только как расширение границ природы и общества, а как поиск изначального экскурса который позволяет избавляться от первичной разграниченности дискурса.

Политический дискурс поэтому теперь обнуляется не анархией или обезвластиванием, а самой произвольностью коллективного чувства, расширенного до окруженции гиеперсубъекта или любой иной формы внеличностного пространственного мышления. Если кто-то сворачивает пространственное чувство до сетевого туннеля, то это тоже своего рода попытка переливания капитала в условиях его местного исчезновения, хотя в этом действии может происходить скорее вторичный рост и исчезновение капитала как культурной и традиционной привязанности общественного коллектива.

Хотя политический капитал обнаруживает себя в особой степени доверия, но о капитале в этом смысле стоит говорить всё с большей степенью условности ещё и потому, что если раньше массовость сама обретала физические формы местных и массовых собраний, то постепенно массовость приобретает оттенок общего отчуждения как по межкультурным, так и по ситусным направлениям, предпочтениям, а главное - в силу нового ощущения местной отчуждённости, где люди действительно ощущают себя и несубъектами и нелюдьми. У них даже нельзя отнять свободу, потому что они сами себя её лишают, но не в библейском смысле, а теперь на вполне философской и научной основе, равно как исходя из фэнтэзийного бегства.

И здесь мы можем строить новую свободу без действительности, политику природы, хозяйство информации, но в новых условиях это не позволяет строить коллектив, как и применять инженерный подход, за пределами стремления к замещению природы и политики на новую планетарную кибернетику, в которой природа разделена на квадраты спутниковых точек изображений и трёхмерных проекций (которые существуют не как функциональные, а скорее как эстетические слои в силу самой научной привычки (габитуса) исследовать то, что интересно и что лежит на поверхности). Чтобы преодолеть поверхность традиции, но не забыть про неё, мы должны тем самым заниматься непрерывным археологическим наблюдением чтобы по крайней мере построить новые политические карты не по интересам, а по природе, определённой где-то на пересечении мыслительных и жизненных троп, а не определённых удобством или прямолинейностью двоичных магистралей как новым идеологическим срезом.

Окруженции гиперсубъекта

jenya — Wed, 18 Mar 2026 21:42:37 GMT

Поиски представлений об окружающем мире в частных случаях моделей машинного обучения, именуемых нейронными сетями, люди задаются вопросом о возможности наблюдения за внутренним пространством мышления, о том, что людям свойственно некоторое шестиугольниковое восприятие в клетках сетки как и другим млекопитающим, но это лишь технология, которая наблюдаема, в отличие от общих представлениях о топологии отображений действительности.

Хотя этот вопрос отображения обыденной действительности стал камнем преткновения не только для институцинальной экономики, но кажется и для всех наук об обществе, поскольку он не отображается прямым методом описания всех возможных операций, допустим движения рук повара, но собственно с некоторыми областями, такими как ответы службы тех. поддержки были достигнуты относительные успехи когда боты создали своего рода защитную стену от назойливых потребителей. Успехи эти правда остаются весьма относительными, потому что непосредственно наблюдаем недостаток человеческого общения, которое заменяется стремлением к общению с искусственным гиперсубъектом, а с другой стороны не приводит к ощутимому повышению производительности. Получается, что производительность должна зависеть скорее от некоторой условной символической функции культурного капитала скорее, чем от успехов непосредственной деятельностной топологии под флагом поведенчества.

Производственные окруженции поэтому вполне ощутимы как нечто начинающееся сразу за границей чувственного дискурса, получившего в свою очередь и особое обозначение "эмоционального интеллекта". И если это тоже своего рода иллюзия преобразования и скорее неэквивалентная мыслительная подстановка, заменяющая быт мечтой об успешной мотивации, то изменяющийся мир может становиться верхним пределом для проверки чувств на эквивалентность, где человеческая чувственность по отношению к "другим" не слишком отличается от чувственности по отношению к пространству или планетарности как только ставится вопрос о выходе за пределы функций.

И действительно homo modernus скорее чувствует себя плохо если планета находится в некотором "плохом" состоянии, хотя природа этих планетарных окруженций часто и оказывается фантомной или инфантильной. поскольку чувствовать проще, чем нести ответственность. Сами окруженции гиперсубъекта поэтому выступают вытесненным либидо, воскрешающим подозрения Фрейда или скорее Юнга как архетипическую игру, способную сделать намного больше, чем рассуждения о природе чувств или моделирование мозга мухи-дрозофиллы (но кто знает, может быть с достижением некоторого порога сознание в машине всё-таки появится, тем самым сделав технологию своего рода новой магией, идущей по-прежнему впереди и науки и здравого смысла?).

Новые стороны гиперсубъекта

jenya — Wed, 31 Dec 2025 17:59:52 GMT

В поисках гиперсубъекта исследователи общества находят основные причины происходящего в данных опросов. Но и исследователи не всегда осознают, как и сами опрашиваемые, что причины основополагающих жизненных и общественных действований предоставляют скорее не свидетельства рациональности или же «габитуса», а вторичную рационализацию собственной, семейной и общественной жизни. Они говорят о некоторой попытке приблизиться к чему-то устойчивому, сбалансированному как внутри, так и снаружи, между, но не раскрывают исходные основания мышления и движения.

Так, в опросах сегодня во многих странах получают сходные ответы на вопрос о продолжении жизни, о продолжении рода — на вопрос о причинах, по которым не образуются семьи и по которым они не заводят детей — и получают ответы, сходящиеся к хозяйственному пространству, такие как недостаток доходов, отсутствие жилищного пространства, недостаточная материальная поддержка. Другие основные ответы связаны с пересечением хозяйственной и общественной областей образования и здравоохранения (в которых условия определяются как государственными учреждениями, так и частными организациями и действователями). Но если задуматься, являются ли все подобные ответами «причинами» или это построения общественных и хозяйственных полей со специфическим мышлением? Ответ судя по всему должен быть двояким: они выступают причинами в том же смысле, в каком общественные и государственные структуры определяют мышления, но они в значительной степени будут оправданием для всей совокупности мышления, в котором те или иные действования получают большее или меньшее значение, например, забота о собственном здоровье становится более значимой, чем само стремление задумываться об общественных проблемах. И это с другой стороны вполне нормально исходя из той государственной политики индивидуализма, которую проводит значительная часть государств и которая успешна в том смысле, что она сформировала относительно рациональных «действователей», которые до этого могли мыслиться только теоретически. Теперь же мы можем наблюдать то что было создано самой экономической теорией как новым источником общественного построительства, что в действительности не должно было существовать: то, что люди стремятся тратить все заработанные средства в течение своей жизни, а не передавать её другим поколениям и не вкладывать своих детей и даже не передавать на благотворительность. Поэтому основной причиной общественных проблем как это ни парадоксально можно считать государственную политику, которая одновременно проповедует рациональность и стремится создать абстракции и наделить чертами рациональности этическое поле. Проблема заключается в самом понятии рациональности, спущенном на уровень индивида, пусть даже проявляющего её в гиперсмысле на уровне всего общества. В действительности такая личная рациональность противоречит рациональности коллективной, хотя по мнению Пьера Бурьдё эта проблема и должна быть снята с нахождением «габитуса» как внеуровнего одновременно общественного и личного предпочтения жить. Возможно она и должна быть снята, если бы допустим влияние таких индивидуалистских институтов как информационные средства и рынок было ограничено или если бы рынок благ для индивидов не получил настоящей вездесущности. Сегодня же даже такой возможностно общественно направленный институт как общественное жильё (с возможностью подбора аренды и услуг предоставления жилищных пространств и условий в информационных системах, а также возможностью сдачи как свободных комнат за небольшую плату, так и предоставлением бытовых услуг на уровне от человека к человеку) стал основой для частного образа жизни скорее, чем доступной основой для создания новых традиционных семей.

И это не случайно, если вспомнить тот факт, что в традиционных обществах обычной практикой было строительство дома с коллективным участием, причём этот факт строительства и коллективного участия предполагал и особый габитус всего жизненного цикла, когда традиции и символы предполагали необходимость рождения детей. Если же решение становится рациональным и строительство благодаря финансовым инструментам может быть осуществлено и застраховано на уровне индивида или семьи, то очевидно, что даже если родственники осуществляют некоторое «финансовое» и инфраструктурное участие в обживании квартиры, то это воспринимается скорее как формальная рациональная операция, в которой либо предполагается постепенный возврат полученных средств по рыночной ставке или же внутри семьи без процентов, либо даже вторичное отождествление детей как «целевой системы» с «заказчиками», которыми могут выступать и родители и один из супругов, но вряд ли сообщество или племя.

Частное скорее образует соединение частного не как молекулы, как независимые планеты, обращающиеся вокруг друг друга. Создаётся по-видимому особый габитус, который хотя и управляется так или иначе политикой и хозяйством, техникой и формирует свои структуры, но формирует эти структуры так, что индивидуальное формируется в качестве противоречащего коллективному и даже вопреки задумкам управителей (которые одновременно способствуют приобретению небольших квартир, в которых сложно растить детей, но стремятся выделять деньги «на рождение»). Однако это и не удивительно, поскольку на уровне личного и семейного мышления «габитус» зацикливается в значительной степени на лимбических и правополушарных областях, в которых рациональные смысловые конструкции не должны иметь определяющей значимости. То есть попытка перепрограммировать поведение как рациональное сталкивается с формированием разорванного индивидуалистского габитуса, который только предстоит превратить в новое общественно значимое построение. Для сознания многоуровневых структур габитуса же по-видимому требуется некоторое расщепление личностного, которое становится в новых условиях неприемлемо, но одновременно возможно если переносить его на цифровые площадки взаимодействия.

Но такое перенесение — не панацея, а очередное замещение человека, теперь уже на абстрактном уровне, который человечество всегда претязало считать своим и на котором оно не могло в то же время определять жизнь как самость. Невидимый субъект становится ловушкой для всего вытесненного, а междузначимость не оправдывает своего информационного обозначения, становясь лишь реестром и массивом цепочки записей, которые как идеальные обезличенные деньги больше не требуют человеческого присутствия. Но человек на самом деле нужен и нужен как прокладчик путей, а не только как обслуживающий элемент функциональности, потому что сама функциональность — это лишь один из мифов, мифов, которые могут быть переопределены не столько гиперсубъектом, сколько любым из нас.