Разумов Евгений Личная страница

Судьба и экскурс труда

jenya — Wed, 15 Jan 2025 20:23:52 GMT

В продолжение поднятого в заметке «За пределами действительности» вопроса о сохранении значимости труда рассмотрим судьбу труда, погрузимся в его историю. а также и настоящее.

Судьба труда

Человечество готово вступить в обещанную эпоху бездействия (поскольку обычный ручной тяжёлый труд может практический исчезнуть), в которой останется не так много профессий (инфотехник, инженер и учёный, другие же виды деятельности будут связаны со свободными искусствами). В том смысле, что ответы нейросетей уже намного лучше таковых от среднестатистического оператора средоточений звонков, машинное единеньейство уже было пройдено, но понятно, что это прохождение — только внешне-онтологическое, внутри же оно продолжает оставаться незапятнанно уверившимся в неколебимость общественного разума, пусть и помеченного как «ограниченный», что следует читать скорее как «огранённый». «Эксперты» уже называют 2040 год примерным мерилом настоящему достижению машинной мыслительности, когда начнут «отмирать» и более интеллектуальные профессии, чем действователь звонковых средоточений. Затем только наука и искусство смогут оставаться подлинно человеческими и человечными. Пока что попытки создать роботов, способных к творческой кулинарии (да хотя бы к какой-нибудь кулинарии, которая чуть лучше «быстрого питания»), продолжаются с переменным успехом, то такой труд продолжает жить, людям остаётся наслаждаться моментом своей причастности и полезности. Ограниченной рациональности. И осознанного потребителя после смены. С тем, чтобы сделать уже общественный труд и свой в рамках общественного оправданным.

Такова на настоящий момент канва в которой как модели дела, так и прибавочная стоимость в целом остаётся очерченной мазками всё ещё Ван Гога, а не Малевича или Татлина. Машинное обучение безусловно уже создаёт предпосылки для общей метамодели общества, в которой все виды деятельности становятся соизмеримы как соизмеримы труд и капитал тогда. Когда человеческий труд оказывается просто дешевле, чем роботизированный, а значит разработка роботов просто оказывается дороже, чем рождение людей. Люди в этом смысле становятся отработанным материалом, и они уже находятся часто по ту сторону технологического единеньейства. За это точкой единеньейства же следует представить человечность как преодоление и мифологемы и технологемы, потому что мечтания и галлюцинации машинного обучения — это тот же образ технологемы, каким могли быть и мифы и затем мифологемы. И если людям было мало галлюцинаций и изменений сознания в веке XX и им казалось, что отключение от действительности — это и есть отдых, то в XXI веке технологема становится новым образом массового труда, попутно заменяя собой и капитал.

Сформированная в соответствующих точках приложения возможность замены труда на автоматичность означает обратную эквивалентность: не машины измеряются по образу человека, но наоборот человек как функция начинает измеряться относительно производительности машины. Прагматически это верно: чем производительнее оказывается производственная система, тем лучше в неё вписывают и люди и машины. Если между ними не будет большой разницы (в том смысле, что люди не проявляют особой человечности в процессе труда) — тем лучше для управляющих организаций. Для владельцев нет — потому что «владельцы» как вовлечённые лица — это и все люди и общество и даже планетарная система в целом. Хотя вовлечённые «лица» могут и не осознавать соответствующей проблематики, для них цели могут определяться в рамках той или иной концепции, такой как мифологема «устойчивого развития». И рассуждение тогда может быть упрощено до следующего:

Если людям удастся избежать 6 массового вымирания — уже хорошо, цель будет достигнута. Нет — значит жизнь заменится на технологию, планета будет превращена в музей.

Но гораздо опаснее не понимать того, что труд перестаёт быть трудом именно сначала тогда, когда он становится «рациональным», а затем тогда, когда человек превращается в производственную функцию и завершает всё то, что мышление становится опасным, так как может расцениваться как фактор риска. Это означает, что человек больше не трудится, он выполняет функцию как машина, а труд, лишённый творчества и искусства — это не есть труд, поскольку разрывается связь между культурой и прагматикой. Исчезает действие, исчезает и труд. Человек сводится к выполнению инструкции и к отдельным действованиям (операциям), большую из которых занимает сортировка, катетеризация и арифметика, а также самое главное (где именно пока люди оказываются дешевле и эффективнее роботов) — ориентация в пространстве и перемещения, движение.

Человек не вписывается в производство как интуитивная и творческая сущность, хотя изначально современное производство было обязано своему расцвету искусству и произошло это задолго до зарождения современного искусства, до появления футуризма, до расцвета авангарда, до массовости поделок китча.

Краткая история труда

В первобытную эпоху «труд» с одной стороны требовал отваги и совершенствования навыков, усидчивости и непрерывности, а с другой стороны интеллектуальная составляющая могла быть не столь значительной, поскольку совершенствование шло довольно медленно и поколения не должны были замечать изменений, нововведений. В некотором смысле каждый удар камня о камень, каждое оформление сосуда и обработка шкуры были по тем временам вершиной технического прогресса и они бросали вызов всему остальному миру природы как и сейчас бросает луч светодиода рядом с телефонным объективом, и мы не можем сказать точно когда труд был сам механическим, а когда — эмоционально и культурно значимым. Но судя по тому, что весь труд был ручным и по тому, что все орудия труда сопровождались в своём изготовлении некоторым эстетическим смыслом, выражением — то труд тех времён был во многом интеллектуальным. Дополняло и наполняло человеческую деятельность, а может быть и было ключевым изменяющим элементом, народное творчество. Много позднее песня стала «помогать строить и жить», а в те времена, думается, она и была основой самой стройки и жизни, она была частью того духовного соединения и единеньейства, которое уходило корнями в природу. Интеллектуальным было управление над возникающими группами, традиционный слой возникавших и передававшихся знаний и незнаний (простых ритуалов, обычаев, которые были важны как скрепляющие племена и группы частицы, в том числе и зачатки того, что можно назвать культурой). В некотором смысле эта интеллектуальная составляющая накапливалась как интеллектуальный капитал, расходовалась с каждым сбором, выловом, добычей, но она была неисчерпаема и всё более обширна. Именно тот процесс интеллектуального расширения привёл в конечном итоге к тому, что появилась информационная технология письменности поскольку предыдущие носители (устная речь и человеческая память) достигли пределов. Произошло ли это раньше или позже собственное неолетической революции — в целом не так важно, поскольку и цивилизация собирателей могла быть уже довольно сложной (как это было в Центральной Америке). Кроме того, формирование древнейших из известных крупных каменных памятников в районах Пузатого холма (Гёбекли-Тепе) и Вилки-кургана (Чаталхёюк) по современным предположением шло как в донеолетическую (мезолитическую) эпоху, так и в периоды докерамического неолита, поэтому преодоление точки интеллектуального расширения можно отнести скорее к мехолиту, тогда как «одомашнивание», как и письменность можно считать уже следствием соответствующего интеллектуального расширения и связанных с ним ограничений.

Тем не менее, собственно возникновение принудительного или рабского труда произошло по историческим меркам вскоре, либо происходило в то же время (если судить по аналогичным процессам у майя и ацтеков, одной из основных функций государств которых было получение рабов в результате войн). Рабский труд собственно не вполне представляет собой труд, поскольку практически вся творческая энергия должна быть удалена. Раб угнанный из другого государства или другого племени становится оторванным от своей культуры, от всякой интеллектуальной составляющей, поэтому в этом случае можно говорить о принципиальном разделении труда как деятельности и как функции. При этом не важно, идёт ли речь о физическом или умственном труде: физический труд как деятельность охватывает формирование производственной эстетики и включает вовлечённость в культуру. Собственно трудовая деятельность в этом случае становится видом создания произведения искусства. При этом оно не перестаёт быть повторяемым и управляемым, но управляемость исходя из культуры и традиции, обычаев и ритуалов — это совершенно другая производственная и общественная система, чем функциональные распоряжения, появляющиеся вместе с возникновением государств. Впрочем сегодня мы знаем, что рабский труд мог сосуществовать с наёмным как это было при строительстве Пирамид. С одной стороны это нам ещё не позволяет говорить, что похожие действия в одно и то же историческое время в одних случаях целесообразно называть «трудом», а в других — «не трудом». С другой же стороны это важно для истории человечества, что часто вся суть и масштаб эпохи, ключевые противоречия состоят в таких небольших и едва уловимых различениях, различимостях или уже неразличимостях. Рабы, пригнанные в рабство, не переставили быть людьми, не переставали жить, они некоторое время сохраняли и культуру (по крайней мере несколько десятков лет они должны были её помнить), они сохраняли надежду на освобождение.

Таким образом, для описания различных ситуаций и положений разных исторических эпох мы можем уточнить, что в целом человеческую деятельность можно разделить на функциональную и собственно трудовую. Функциональная деятельность — это уровень автоматических или полуавтоматических операций и действий (доведённых до автоматизма, овнутрененные - интериоризированные), которые направлены на установленный извне образец, шаблон и не приводят к образованию и совершенствованию внутренней культуры, взаимосвязи внутренней и общественной культуры. В такой деятельности песни могут помогать строить и жить, но в отличие от народных они не образуются и сохраняются в процессе труда и в рамках связанных с ним обрядов и ритуалов, а устанавливаются извне (но непосредственное выражение это получило в XX в. с появлением собственно формирующего новую действительной искусства, первые ростки этого возникли примерно после постимпрессионизма, а в дальнейшем они создали новую действительность). Есть для функциональной составляющей деятельности мотив/мотивация? В экономике хорошо известен метод кнута и пряника — можно сказать, что он как раз про такую составляющую. Мотивация здесь оказывается главным образом искусственной, внешней, будь то страх смерти, физическое принуждение или обещание несметных богатств. Наверное, такие методы не всегда образуют собственно психологический мотив, а значит не вполне точно называть соответствующее поведение людей деятельностью — когда действия собственно становятся по тем или иным смыслам принудительными, даже в силу безвыходности положения для малоимущего населения, которому необходимо заработать деньги для выживания. Тем не менее, в системном и экономическом смыслах мы можем продолжать назвать это деятельностью, несколько расширив это понятие, исходя из допущения, что в рамках общественного устройства личные мотивы отдельных людей не всегда можно выявить и учесть, а теневое хозяйство тоже полежит статистическому учёту. Но следует помнить это ограничение определения, в каких-то случаях может потребоваться уточнение. Более точным описанием для пограничных случаев можно считать «функциональное поведение».

Трудовая деятельность в отличие от функциональной включает любые действия операции при активном участии сознания и при непрерывном совершенствовании внутренней культуры, взаимодействующей с культурой внешней. Соответствующие внутренние мотивы включают интерес к самой деятельности, осознание её важности и значительности, наблюдение самой красоты труда, соревновательность и стремление к совершенствованию человека. В развитую промышленную эпоху это могло называться энтузиазмом, но в это время положение было уже довольно запутанным, поскольку собственно «энтузиазм» становится скорее не культурным, а культивированным, массовым и шаблонным. Впрочем в том, чтобы делать массовую культуру из физического совершенства, из массовой физкультуры нет ничего плохого, это тоже можно считать трудовой деятельностью, но направленной к самому человеку. Но если с мотивами физической культуры всё должно очевидно если каждый человек понимает важность совершенствования и развития, то с собственно внешней трудовой деятельностью, которая связана с применением физических и умственных усилий для не всегда понятных человеку целей всё сложнее. Если просто совместить красоту труда с целью, то мы получим сдвиг мотива на цель — формирование искусственного мотива, состоящего в самой цели, что будет самообманом, а точнее обманом навязанным как агитация. Но видимо этой агитацией занимаются многие современные организации, стремящиеся создать «организационную культуру» качества и эффективности. Это же во многом понимается под культурой в системном инженерии, в системном мышлении[2], когда с культурой ассоциируется просто устойчивый набор правил деятельности или производства (который видимо нужен именно для того, чтобы деятельность была эффективной)¹. Организации и методологи инженерии и мышления в этом случае оказываются в области функционального труда, как некогда происходило и с советским способом производства, что является опасным путём, особенно в условиях, когда машинное обучение всё дальше переписывает историю труда.

Когда же мы можем усмотреть произошедшее разделение и появление функционального труда? Вероятно подневольный труд существовал уже при первобытном строе, но он был скорее исключением. В целом же родовая община уделяла первостепенное внимание собственно труду. Например, у известно существование как «мужских домов», так и «женских»: первые служили или местом собрания взрослых мужчин, но также и неженатых, а также у славян они указаны как место обучения обучения мальчиков. Женские же дома были средоточиями хозяйственности: взрослые женщины обучали девочек как таинствам, так и ремеслу. Например, у славян времён завершения существования родового строя (о более ранних временах у нас нет точных данных, но видимо тогда роль матриархата была большей) большак (глава рода) не мог принимать решения о хозяйственных вопросах (которые были традиционно в ведении женщин) без учёта мнения своей супруги — большухи[4]. Труд, таким образом, сохранял важное значение в родовой жизни был под надёжным присмотром, причём на всех этапах он был неразрывно связан с фольклором и творчеством. При этом труд взращивался почти с младенчества, ведь для натяжения сложного лука со времён скифов требовалась сила в 80 кг, которую нужно было приобретать с раннего детства, тогда как девочки обучались ткачеству с 5-7 лет, это было и непростым делом и требующим художественного вкуса. Труд играл и наоборот первостепенное значение в общественной жизни как творческое начало. Вот характерный пример: «когда осенними и зимними вечерами молодёжь собиралась на посиделки, игры и танцы обыкновенно начинались лишь после того, как иссякли принесенные из дому «уроки» (то есть работа, рукоделие), всего чаще — кудель, которую следовало спрясть. На посиделках парни и девушки приглядывались друг другу, завязывали знакомства»[4]. Почувствуйте разницу с современным общественным укладом и местом труда в нём!

Тем не менее, времена родового строя были сочтены и с ростом производительности труда большая семья распадается и становится возможным проживание молодожёнов и просто свободных людей отдельно. Собственно труд в при родовом строе не вполне можно считать трудом в экономическом смысле: это по сути была часть семейной жизни, часть существования рода. Тем не менее, в современных условиях с размытием границ собственно личной и офисной жизни мы наблюдаем размытие понятия труда, поэтому нам важно вернуться к переосмыслению того, что в чём же принципиальная разница такого естественного труда и труда наёмного. Видимо точка этого различения совпадает приблизительно с поздним временем родового строя. По видимому это также было связано с ключевым изменением технологии тех времён — переходом сначала от подсечно-огневого земледелия к многопольному, затем и улучшению технологий сева и распашки. Например, это происходило несколько веков в землях ильменских словен, затем новгородских землях, а затем в Новгородской республике, когда труд был (а это было по преимуществу как сельское хозяйство, так и ремесленное его обеспечение) как самостоятельным (у своеземцев, то есть свободных крестьян, владевших участком земли), наёмным, а также и подневольным (у смердов и холопов). Эта система была неустойчивая, сказывались и внешние противостояния, что с одной стороны означало меньшую долю натуральных личных хозяйств, а с другой — приводило к при сосредоточении земель в руках немногих к всё большей доле наёмного труда. Возможно и производительность и организация труда у таких землевладельцев оказывалась выше, поэтому он вполне мог быть в авангарде культурного развития того времени. Вероятно, что первое время всё было цивилизованно, со временем же эта эффективность труда была обращена в крепостную зависимость, что эффективности уже не способствовало. Но похожие процессы имели место и тысячелетием ранее и позднее.

Но и в ранней римской республике «рабы» хоть и были, но составляли относительно небольшую долю населения (10-15%), при этом они считались членами семьи, их труд мало чем отличался от труда господина, могли накапливать имущество для своего выкупа. Интереснее обстояло дело с трудом рабов в Древнем Риме времён империи (когда в собственно Италии их доля достигала где-то 50% населения): Сенат внёс положение о том, что рабы не должны отличатся внешне от свободных граждан, предположительно, чтобы они не знали как их много. Поэтому внешне рабы и перестали отличаться от свободных граждан и могли посещать термы, театры и стадионы. Что же неплохо, но всё же труд рабов был тяжёлым и свободного времени было не так много. К тому же «рабы» времён расцвета этого института были разнообразны: они выполняли более 200 функций, были среди них и управленцы и прорабы и бухгалтеры. Если нам нужен пример и для функционального труда и для метамодели машинного обучения. Которая стремится описать все виды человеческого поведения — то история уже была написана. Крупные римские собственники стремились иметь рабов на все случаи жизни. Собственники поменьше нанимали рабов по необходимости. Послесовременное общество в этом отношении стремится создавать хозяйство по 2 образцу, собственником становится семья или отдельных гражданин, тогда как функциональный труд обеспечивается превращением жизни в услугу — любой гражданин может нанять любого или же технологию, что должно быть равнозначно.

В Средневековье «крепостные» крестьяне как наследники проблем поздней Римской империи были в чём-то свободнее современных наёмных работников — у них не было права на ежегодный отпуск, но по крайней мере они уже выплатили ипотеку за избу (но за себя это удавалось реже, впрочем зарождение этого явления произошло во II-III веках в Римской империи, уже тогда casati были выделены как особый вид рабов, живших на обособленном участке и по сути имевших своё небольшое хозяйство, а столетием позже «крепостными» стали и почти все граждане). Главное, что их жизненный уклад был относительно независим и совмещён с традициями и культурой, что распространялось на труд. Конечно, эффективность их деятельности была относительно низкой, подверженной рискам, которые общество не могло прогнозировать и часто предотвращать, но прогресс шёл небольшими шагами и видимо уже чуть быстрее, чем в предыдущие 3-4 тысячи лет.

Таким образом, мы видим, что и рабы и крепостные могли заниматься собственно трудом, притом участвовать в культурной жизни. Вопрос конечно состоял в том, насколько они осознавали эти сферы соединёнными, насколько для них была приятна та внешняя культура, на которой другие рабы сражались между собой? Возможно они поддерживали из чувства соединённости, а возможно — испытывали внутренний протест и ходили на такие мероприятия для отвлечения. В культуре может и должно происходить и то и другое одновременно, хотя временами бывает сложно совмещать дадаимство (дадаизм) с фигуративным реализмом. Учитывая, что в Римской империи в принципе массовые мероприятия приобретали форму скорее развлечения, чем искусства вырождение собственно связи труда с культурой и было одним из ключевых факторов его упадка.

И тогда и впоследствии рабы и крепостные становились и актёрами и музыкантами. В некоторые моменты истории до Нового времени они могли содействовать культурному развитию, но всё же такое воздействие было ограничено. Жрецы, знать, философы и другие представители аристократии, элиты — вот кто наделял себя функцией эстетики труда, хотя на самом деле это могла быть лишь вершина айсберга, в целом же народное искусство продолжало жить как и служить основой для формального завершения в текстах «мыслителей», дошедших до нашего времени. Очевидным, конечно, становилось разобщённость узкого слоя образованных и широких народных масс: первым по каким-то причинам удавалась создать то,что они считали прекрасным (спектакли, статуи, музыку, дворцы), вторым же отводилась роль технических обработчиков земли, камня и собственного (или не совсем «собственного») тела. Но такое описание всё же весьма условно для крупных государств, поскольку и среди рабов проводилось обучение и отбор и рабы редко составляли большую часть населения. Другое дело, что для государств Древнего мира и Средневековья было характерно узкое понимание культуры как связанного с высоким или даже только с пришлыми элитами, а ещё уже — только с собственным государством. При том, что собственно труд как деятельность тоже становился противоположностью узкой культуры. Как мы видели, в родовых и переходных сообществах это было совершенно не так — труд там занимал первостепенное культурное положение. Таким образом, появление централизованного государства или же отдельных городов-государств (возможно в меньшей мере) превращало саму культуру в общественный институт, но вместе с этим отрывало её хозяйства. В первом случае появился новый вид труда — абстрактный, а во втором — функциональный. Конечно абстрактный труд появился не на пустом месте: и создатели древних «венер», «посохов», наскальных рисунков скорее всего в той или иной мере специализировались на этом, но скорее всего это не было их основным занятием, поскольку все занятия имели прагматическую составляющую, направленную на выживание племени. Да и все не делалось просто так, даже если идея создавать театр теней в пещере или вылепить фигурку изначально и была спонтанной. Когда же общество (или изначально племенные союзы, если взять пример Пузатого холма) могло себе позволить содержать целую группу каменотёсов, художников и жрецов, то они в принципе разрывали связь с трудом как практической деятельностью. Для них самих эта деятельность могла быть некоторое время магической и в этом смысле всё ещё прагматически важной, но в какой-то момент с появлением философии эта связь распалась: разные «творцы» могли действовать исходя из выбранного ими мировоззрения. Но философская разобщённость означала, что и функциональный и абстрактный труд могли становиться собственно трудом по желанию группы или отдельного человека (если трудящиеся признавали философию действия или бездействия, материализма или идеализма). Причём это должен был быть уже не родовой, не общественный, а уже собственно хозяйственный труд как обусловленный некоторой договорённостью людей. Если до этого основной мотивацией была или родовой или принудительной (если кто-то был не согласен с родом/племенем или принадлежал к другому роду/племени), то теперь внутренняя мотивация могла быть любой. Она могла быть в том числе и функциональной/абстрактной. Как проектировщики небоскрёбов могли видеть образец или в геометрических фигурах или в стелах Древнего мира, так и проектировщики Пирамид могли обращаться к формам или звёздному небу, к создаваемым им схемам, к возникающим образам. Чудеса света собственно и являются памятниками как культуры, таки абстрактного труда (и культуры можно сказать абстрактной, поскольку она была отделена от труда массового).

И собственно труд и абстрактный труд могут представляться элементами новой институциональной динамики, но здесь мы безусловно рискуем остаться в двух противоположных измерениях: в психологизме и институционализме. На самом деле традиционные общества довольно предсказуемы и изменяются они почти что в соответствии с законами историцизма, поэтому этого видимого противоречия по сути не существует. Судьба первых государств была скорее в руках внешних обстоятельств, а также они часто становились местами народного смешения, поэтому отдельные повороты общественных изменений сложно описать. В принципе если тогда и существовал принудительный труд пленённых рабов, то он был скорее следствием собственно труда, он был физической производной для отдельных элементов хозяйства.

Сложнее обстоит дело уже за точкой разделения собственно труда на виды: здесь мы пытаемся рассмотреть и психологию и институциональные законы абстрактного труда с другой стороны. С одной стороны, ремесленники продолжали передавать своё дело как часть себя из поколения из поколения, а вдобавок связывали деятельность с божествами, тем самым и придавая труду его культурный стержень, а, с другой стороны, их труд мог становиться именно ремеслом как набором механических действий, мотивация становилась лишь условно действенной особенно когда философские системы могли меняться каждое поколение, а политические — несколько раз в год. Вчерашние боги оказывались под запретом, а ремесло становилось или функциональным или абстрактным. Культура же продолжала жить где-то на задворках повседневности как основа жизни и среди монументальных глыб — как институт государственной политики. У трудолюбия было 2 возможности: остаться добродетелью (в некоторых сферах, например, «музических») или быть объявленной присущим рабам и негражданам (в других сферах). Искусство жизни тем самым с Древнего мира и через Средневековье сохраняло любовь к труду в некоторых отраслях за исключением отдельных эпизодов, таких как поздняя Римская империя. Возможно, что и в варварских государствах сохранялся дискурс праздности Рима и более всего ценилась отвага и возможность управлять жизнью, чем её созидать (хотя это спорно, поскольку варвары привнесли и своё искусство и даже элементы мегалитического духа 5-тысячелетней давности, поэтому они должны были несколько сгладить культ «праздности»).

В Новое время с формированием промышленности собственно труд должен был остаться навсегда в прошлом, хотя ремесленные традиции сохранялись долгое время вплоть до того, что владельцы кирпичных заводов печатали свою фамилию (точнее своего рода) на каждом выпускаемом кирпиче. Казалось бы родовое мышление должно было давно раствориться, но дух преемственности и борьбы за качество сохранялся. Но что ощущали рабочие, становились ли они теперь просто функцией? Судя по движению луддитов так и было, хотя часть рабочих вырабатывала производственную культуру. Когда-то в Средневековье германцы, специализировавшиеся на горном деле выработали местный фольклор, превратив горы в часть себя, сроднившись с самой техничностью. Возможно их культура поэтому и оставалась долгое время направленной на техничность уже спустя почти тысячелетие. Правда на раскрытие и проявление этой культуры тоже ушло некоторое время, да и итоги этого процесса оказались весьма трагичными. Также нужно отметить, что прогрессу общественной жизни в городах длительное время могли способствовать недостаточные знания медицины, массовый труд и его производительность были бессильны сами по себе, но постепенное накопление знаний наконец привели к формированию современного города, обеспечивающего и водоснабжение и водоотведение и вывоз мусора (хотя системы водоснабжения, как и термы были известны уже давно и в Древнем Риме и в Новгородской республике).

Поэтому когда внезапно преобразовывался город, возникала промышленность и формировался рабочий класс то как правило он должен был ощущать себя функцией, а не причастностью к труду. Массовый труд рабочих поэтому вряд ли можно назвать изначально культурно нагруженным, тем более, что он скорее напоминал работу рабов в каменоломнях, чем в дворцы-предприятия второй половины XX в., где уже машины скорее можно стало считать подчинёнными квалифицированным рабочим, чем наоборот. Поэтому XX в. можно считать уже следующей вехой в истории труда, когда собственно труд вновь мог возникать под новыми лозунгами и в окружении нескончаемой веры в технический прогресс, знамя которого водрузила в руки цивилизации современное искусство. В XIX в. промышленность, смок, паровозы безусловно уже привлекали таких художников как Уильям Тёрнер, но могли ли видеть рабочие его картины? Кое-где думаю да, тем более, что существовали и такие заводы, где у рабочих была возможность проживать в комфортабельных домах с водопроводом, прогуливаться вместе с аристократией в парках, в повседневности заниматься созданием произведений искусства из чугуна. Вероятно, что в этих условиях культура собственно труда могла формироваться, но и функциональный труд становился всё более отчётливо отторженным от человека, особенно когда его стали «научно» «рационализировать».

Тем не менее, культурной основой промышленной эпохи было левое движение, по крайней мере в XIX веке. Уильям Моррис вслед за Джоном Рёскиным уверовали в идею, что промышленные изделия массового производства должны не отставать по своей эстетической значимости от того, что в то время понималось под «произведениями искусства». Джон Рёскин уже тогда заявил о ненависти к капиталистической цивилизации и о презрении к « получению прибыли любой ценой»[1]. Джон Рёскин даже предложил меры по «устойчивому развитию» промышленности, равно как и по сохранению окружающей среды, в чём его безусловно можно считать намного более последовательным и искренним, чем тех, кто то же самое вновь изобрёл в конце XX в. В то время, когда представления о планетарных угрозах ещё не были сформулированы модель Рёскина тем самым можно считать первой культурно-эстетической моделью планетарной устойчивости.

Его ключевой идеей в отношении идеального произведения искусства же был тезис о первостепенной роли воображения: идеальное произведение искусство становилось отпечатком восприятия материального мира через такое сформировавшееся воображение на основе некоторой концепции[3]. Неидеальными произведениями признавались все, которые отображали объект «непосредственно» (хотя сегодня любая «непосредственность» кажется условной, впрочем кроме фотографической). Но с точки зрения соотношения культуры и прагматики нас интересуют прежде всего идеальные произведения по Джону Рёскину, поскольку копирование и отображение — это прежде всего одна из основных функций именно искусства, а не самого труда. Хотя если рассматривать массовый труд как повторение образца, то объект труда становится типичным неидеальным произведением. Но это будет касаться собственно функционального труда. Что же касается собственно труда и абстрактного труда, то именно эти виды должны исходить из нравственного идеала, «ибо лишь творческий труд является основой нравственности» и только в том случае искусство «укрепляет и возвышает человеческую душу», когда оно «неотъемлемо от благородного труда»[3]. Представления о творческом значении труда как искусства, пожалуй, с такой же откровенностью будут рассмотрены позже отчасти конструктивистами и построителями социализма, но в полной мере это станет проблемой искусство уже в во второй половине XX в. в рамках искусства представления («перформативного исскусства») и событийствований (happenings).

Уильям Моррис также поддерживал идеи первостепенной важности прекрасного для образа жизни человека, причём по мысли Морриса эта категория является одинаково важной и в природном и в человеческом[3]. В этом мы можем увидеть уже начало системных идей о единстве природного и человеческого. В концепции труда Моррис утверждал, что искусство не только является деятельным началом, но и имеет положительную эмоциональную окраску, дарит «радость труда», при этом человек должен быть и критиком по отношению к собственному творчеству — что логично, поскольку именно созидание прекрасного и должно приносить наивысшую радость. Впрочем подобные идеи характерны почти любому утопическому видению, но всё же идея именно деятельного сохранения и со-творения природы и человека для будущего представляется ключевой и новой. Последующий антропоцентризм авангарда можно считать даже некоторым шагом назад. Также Морриса можно считать и провозвестником культурного прагматизма за его слова о том, как должен быть устроено окружение человека — там должно быть только «полезное или прекрасное»[3].

Идеализация же Рёскиным и Моррисом готического искусства представляется спорной, поскольку то, что им виделось в нём обращением к природе, было скорее наследием накопленного багажа покоривших Рим варваров (в этом смысле исторически правильнее будут последующие идеи фавистов или дадаистов, которые обращаются непосредственно к народному и первобытному творчеству; в любом случае обращение к колористике, как и творчество прерафаэлитов можно считать меньшим шагом, чем то что предложили Рёскин с Моррисом). Тем не менее, обращение к готике и идеям декоративности проявились потом в модернизме, а начало было положено в том числе и такими работами Морриса как «Красный дом», оформлением обоев, витражей и гобеленов компанией его имени. Моррис считается одним из первых «дизайнеров» и в этом смысле он уже открывает эру послесовременизма, но по иронии судьбы его произведения пользовались спросом по-прежнему у элит, тогда как он рассчитывал, что творения его мануфактуры будут создавать ручные произведения для других работников ручного квалифицированного труда, открывая и расширяя тем самым круг созидательности.

Идеи Морриса приобрели черты народной эстетики в Германии, где сначала с подачи Герра Мутезиуса были применены в промышленных масштабах — сначала стали появляться ремесленные мастерские, а с формированием «Германского художественно-промышленного союза» была закреплена идея культуры промышленного труда[1]. С этого момента мы бы должны были вести начало отсчёта возврата к собственно труду, в его противопоставленности функциональному и абстрактному труду. Однако эта эстетика личности творца сама стала объектом эксплуатации с немецкой точностью, поскольку образ искусства становился фактором формирования спроса. Но ручной труд всё ещё мог оставаться в этих условиях собственно трудом, стремящимся как к поиску собственного эстетического труда, так и к сохранению народной культуры. Это могло бы быть так, если бы всё не переросло только к сохранению эстетической вывески, хотя и под видом влияния эстетикой на рабочих. Но это уже не вполне эстетика собственно труда. Поэтому ирония судьбы на этом не остановилась и вместо этого были заложены идеи, обеспечившие успех международному капитализму в XX в.: в 1907 году архитектор Петер Беренс стал «художественным руководителем» электротехнического концерна «AEG» и стал по сути управленцем стиля («бренд-менеджером»). Он начал воплощать идеи в красоте и современности в том, что потом станет конструктивизмом и функционализмом: оформление документов, логотипов, приборов стало опираться на самые простые фигуры — шестигранники и овалы, а цех турбинного завода может быть и напоминает немного готический собор, но больше всего это дворец промышленной мощи. У него учились ставшие впоследствии одними из самых известных архитекторов, в том числе Вальтер Гропиус и Ле Корбюзье. Итак, здесь мы завершаем рассмотрение истории труда, поскольку дальше наступает уже собственно современность.

Экскурс производственной и трудовой эстетики

Начало XX в. ознаменовалось многочисленными манифестами, в которых нередко усматривалась идея нового мира, но не ясно было каково же будет в этом мире место человека и его труда, его жизни. Кажется, что все хотели видеть новое искусство как приближение к жизни: к действительной, к воображаемой, к будущей, к настоящей, к изменённой и даже прошлой, готической, но опять же приближенной к природе. Жизнь, человек и труд поэтому безусловно стали в основе новых течений, но могли ли они противостоять машинной механистичности, опромышленности самого нового времени? В сущности можно разделить возникшие течения в зависимости от ответа на этот вопрос: одни склонялись к отстранённости и материальности, другие — к самовыражению и идеализму. Но эти течения и ответы могли сменять друг друга с той же быстротой под одной крышей, что и проносящийся мимо поезд.

Идеи Уильяма Морриса не исчезли и не были забыты в Германии. Видимо интуитивное стремление к ремесленничеству и материалу позволило противостоять самой массовости, по крайней некоторое время. Так под присмотром Вальтера Гропиуса возник «Строительный дом» (нем. Bauhaus) не только художественно-трудовое училище, но и как центр притяжения мировых художественных гуру того времени — в том числе Василия Кандинского, Пауля Клее и Тео ван Дусбург. Основной идеей продолжало оставаться стремление к соединению ремесла и искусства, а также и к соединению всех искусств, теперь и путём экспериментальных и теоретических исследований, а не просто путём создания трафаретов и продажи подобных средневековым витражей. Более того, Вальтер Гропиус выдвинул лозунг о том, что профессии художника не существует, поскольку художник — это просто одухотворённый ремесленник[1]. «Художники» должны спуститься из башен из слоновой кости и стать тружениками. Приглашённые мастера преподавали по принципу средневековой гильдии и эта гильдия имела поистине планетарный масштаб. Новые идеи, новые произведения, вдохновляемые эксперессионизмом должны были дать свои плоды, дополненные последними научными достижениями, знаниями инженерного проектирования, гимнастики и танца. Можно сказать, что идеей было проектирование человека за пределами его собственного тела — а это и есть все окружающие предметы в доме и сами здания. Это есть и конечный предмет труда и искусство. Можно сказать, что такое рассмотрение труда сосредотачивается на его завершающей стадии, где труд создаёт продукты потребления, а не средства производства. Но точнее будет говорить, что речь шла о материи, которая взаимодействует с человеком, поэтому произведённая лампа или стол вполне можно считать и средствами производства.

Итак, строительный дом можно считать прекрасным примером обращения к вопросам собственно труда, однако известен он как родоначальник прямо противоположной философии — функционализма. Дело в том, что в 1923 году заместителем Гропиуса и преподавателем основного вводно курса вслед за экспрессионистом Иоганнесом Иттеном был назначен конструктивист Ласло Мохой-Надь. Дыхательная гимнастика перед началом занятий видимо была заменена на технику инструктажа перед работой со станками. Политика школы изменилась: место ремёсел и бесформенных горшков ручной работы заняли станки и соединения металла и стекла[1]. Художникам предстояло стать не только ремесленниками, но и самими рабочими. Но не просто рабочими, а можно сказать стахановцами — Вальтер Гропиус рассматривал своё детище как «республику интеллектуалов», которую затем «поднимут к небесам руки миллионов рабочих как чистейший символ грядущей новой эры». Если мы искали эстетику труда и собственно труд — то мы кажется уловили одно из воплощений этой идеи. Однако это воплощение оказалось известным именно в форме функционализма, пусть всё ещё одухотворённого. В сущности этот функционализм можно сказать даже противостоял массовому функционализму труда как мы его знаем по промышленной и послепромышленной эре. Модернизм в стенах Строительного дома (особенно в спроектированном заново до последнего винтика нового его здании в Дессау) был всё ещё штучным и сугубо личным для каждого ремесленника.

Правда строительный дом считается сегодня скорее утопическим проектом и не все создававшиеся в нём даже после 1923 года произведения (когда лозунгом стало «Искусство и технологии — новый союз») могли становиться объектами массового производства (точнее говоря они были скорее образом возможности массового производства). Что же, возможно просто техника и промышленность того времени не были готовы к новому видению, в то время вопрос стоял о выживании и экономии. Но сегодня возникает возможность пересмотра строительства по мере того как трёхмерная печать и автоматизация проектирования позволяют создавать в сущности единичные или мелкосерийные промышленные образцы без существенного изменения стоимости (поскольку для потребителя основной составляющей в конечной стоимости часто является упаковка и доставка, которые на сегодня также сумели решить задачу штучного распределения всего необходимого по точкам выдачи). Дома давно собираются из готовых элементов, а проекты удобной и концептуальной мебели, как и игрушек были воплощены и стали обыденностью. Остаётся только придумать технологию возвещения устойчивых домов и городов, где всё будет продумано, но уже не просто образно, а с моделированием основных общественных и природных взаимосвязей. Может быть это и есть самое сложное — не просто создать образ и быстрособираемый предмет из минимального количества материала, а обеспечить множество параметров. Ведь в этих параметрах так легко потерять главное, забыть о неравновесности мира и нашей ответственности за сохранение относительного устойчивого равновесия с помощью ограниченно безграничных возможностей разума. Может быть поэтому здесь начинается экскурс, как итоговое переосмысление идей модерна в пересовременчество, осмысление возможно с некоторым остатком иронии послесовременизма, со всеми возможностями метаповествований, но с твёрдостью и решительностью идейного всепреобразующего всепронизывающего труда как искусства.

***

Сложно сказать, насколько идеи возврата к природе и ремеслу позволили ощущать собственном массовым рабочим себя приближенными к искусству. Они могли так думать, поскольку могли трудиться в трудовых дворцах, выпускать теперь изделия, претендующие на то, чтобы сразу становиться произведениями, а не просто произведёнными вещами. И в этой сделоготовности определённо что-то было собственно трудовое. Но сам же труд мог оставаться поистине монотонным и механическим. Поэтому вполне естественно, что искусство продолжало восставать и против классического реализма и против даже самого творческого, но всё же промышленного функционализма или конструктивизма. Если вернуться к истории, то большую опасность для расчеловечивания труда несли именно они: протест против авангарда и футуризм. Движение дада или дадаения («два русских «да» — это один из вариантов расшифровки согласно манифесту дада-движения наряду с французским «деревянная лошадка» и немецким «до свидания»). Смесь абсурдизма с нигилизмом была продиктована протестом и возможно защитной реакцией. Но оно выработало свою «систему» действительно более близкую к природе, чем попытки соединить средневековье с физикой: это был принцип случайности. Случайные вырезки из газет являли миру новую поэзию, случайно разбросанные квадраты — живопись (Жан Арп), а случайно собранный мусор — архитектуру (Курт Швиттерс). Марсель Дюшан же создал несколько произведений, протестующих против мер длинны и символов моды[1]. Случайность должна была отражать именно жизненную планетарную случайность как новое мерило труда, или по крайней мере так это представляется исходя из современного экскурса.

Однако по мысли дада-приверженцев всё это ни стоило и гроша и не могло быть продано, но тем не менее цены на «дада» всё равно взлетели до небес, но не вознесли туда цену труда рабочих. Что это — непонимание искусства и человеческая забывчивость или пренебрежение духом авангарда? Скорее всего цены на искусство — это лишь следствие иной хозяйственной динамики, той, которую авангард направил в иное русло против своей воли. Главное, что дада сохранилось в многочисленных протестных движениях, сохранился дух дада (означающего неизменно одновременно и «да» и «нет» и даже 2 «да»), тогда как символично материальная природа дада стала жертвой рынка. Рынок, который не был преобразован по законам искусства, а вместо этого подчинил себе искусство — это в некоторой степени фиаско. Но если это дада фиаско, то это одновременно и его опровержение, в конце концов дада осталось безразлично к стоимости, но не к случайности труда. Вторичный рынок труда же существует по ещё более традиционалистским законам, и если есть вторичный рынок труда — то это рынок искусства. Продавать дух авангарда по цене многоэтажного дома? Не слишком ли дёшево?

Собственно труд же пока остаётся ещё до конца не познанным в своей случайности и непредсказуемости, хотя в наше время созданием предметов интерьера из мусора никого не удивить. Но вопрос ведь не в предметах, вопрос в том, что декоративность должны была стать мерилом переосмысления, а осталась по большей части простым формализмом, формой массовости, которая стремительно устаревает. Кто знает, может быть и вместе с трудом.

***

И с приходом эпохи искусства представлений (англ. performance) и событийствований (англ. happening) казалось бы предмет (и обычно это предмет труда) должен был уйти в прошлое, поскольку наконец предметом стала живая плоть, она должна суметь непосредственно представить собой ту ткань произведения, которая раньше вечно оставалась где-то лишь в следах на субстрате. Здесь же должно было бы наконец быть достигнуто соединение труда с искусством именно в человеческом действовании и действоании всего человечества, олицетворением острия или мягкости которого должен стать и отдельный художник и художник коллективный. Возможно, кому то в каких-то событийствований всё это и открылось, возможно это открывалось многим, кто находил даже следы дискурса на старых дорогах и на блестящих от шампуня левитирующих поездах. Гиперреализм может же тоже быть выходом за грань действительности ничуть не менее провокационным, чем ставшим привычным сюрреализм. Театром абсурда стала жизнь, как и труд, и это кажется никого не удивляет. Труд упакован в новую плёнку и глянец лестниц зданий управления трудом. Собственно труд теперь призван управлять трудом функциональным. Выходит субъект действительно мёртв как и автор и больше не может трудиться (его труд состоит в искусстве эмоционального подчинения, а отсюда уже недалеко и до рабства и крепостничества, может быть даже ближе, чем с фабрик XIX в., на которых по крайней мере было искренне, хотя и не по-честному), а значит и труда не существует.

Если управление абсурдом и хаосом входит в нормы систематизации ограниченной рациональности, то глаза смотрящих всё ещё не воспринимают встречную направленность протеста, даже когда этот взгляд становится буквальным — телесным и бестелесным взглядом художника, который надеется быть не автором, но видимо новой формой художественной системности.

***

Но мы не указали и новый вид труда, который кажется переоткрыли дадаенцы: это нетруд или бездействие. Стараясь представить всё как несерьёзность и клоунаду они тем не менее думали о высоком, думали о том, что труда не существует, что всё слишком переменчиво. Они одновременно сочиняли реквием и комедию и по окружающему пространству и по самим себе, а значит и по человечеству в целом. Может быть предметом этого разложения и был субъект, который продолжает гнить, обращаемый вновь и вновь в акул в формальдегиде, но всё же нетруд — это высший эталон труда, если он может избавляться от любых предубеждений, как и от любых эталонов, кроме тех, которые оказываются эстетически значимыми, что бы это не означало. Бездействие — это и есть выход за край привычного мира, но эта лишь точка на границы. За ней же наступает пространство нетруда — противоположности собственно труду, но в гораздо большем смысле, чем функциональный труд. Функциональный труд — это возможно и есть тот самый формальдегид, который долгое время пытался показать Дэмьен Хёрст, это и есть иллюзия дискурса, общества потребления и производства, застывшего в желании. Акула может быть и важна, но куда важнее система функциональности, система мышления — а это и есть формальдегид. Функциональнй труд в этом смысле страшен в своих проявлениях, но нетруд должен оказаться ещё более загадочным. Возможно его можно представить как ненаправленное действие, либо как действие без ясной цели, без предубеждений. Но этим уже занимались сюрреалисты, они даже пытались найти в хаосе систему (Сальвадор Дали) и тем самым развенчать миф о любой осмысленной действительности, они же (Хуан Миро) пытались добиться полного автоматизма «психическоо» творчества. Но всё же здесь художники всё ещё были близки к нулевой точке, чем-то иным он становился в новой точке сборки труда-искусства за пределами действительности.

Этими точками мог быть и уменьшенчество (минимализм) и послесовременнизм (послесовременненчество). Преуменьшательство представляло простые формы, которые сами заставляли входить в транс и раздумья, так что мысль могла направляться к бездействию скорее, чем когда она имела отрицательную направленность угнетённого сознания у сюрреалистов или депрессивного психоза дадаистов и их протестных последователей. Послесовременнизм объявил о достижении новых возможностей смешения всего со всем и с помощью иронии и тонкой встройки в прошлое он также изобличал этот прошлый труд по-новому. Но эти направления как считается также остались за чертой XXI в., хотя произведения в сходных стилях продолжают проявляться. Осталось ли сегодня что-то ещё, что бы могло показать всю бессмысленность труда в организациях, всю беспочвенность лозунгов и средств оптимизации? Возможно это новый реализм, возможно новый авангард или быть может предпринимательское искусство? Если крайнее, то оно должно избрать себе лозунг запрета на значимость предпринимательства, впрочем это отчасти и происходило некоторое время назад, когда иррациональная нефинансовая отчётность начала отвоёвывать поле у пслевдорациональной финансовой. Но интеллектуальные общественные настроения в этом смысле несколько разошлись с эстетическими, поскольку вопрос о культурном капитале если и рассматривался, то быстро был отодвинут на 2 план. И это не удивительно, если искусство продолжает пониматься как собрание некоторых норм и образцов, как производительная показушность, пусть и консерваторского масштаба.

Дальнейшее обсуждение категорий труда, а также выводы и рассмотрение будущего будет продолжено в отдельной статье.

Список упомянутых источников, не являющихся сетевыми страницами

1. Гомперц У. Непонятное искусство. От Моне до Бэнкси / У. Гомперц, Litres, 2016.

2. Левенчук А. Системное мышление 2020 // Электрон. изд-во «Издательские решения. 2020. (472).

3. Седых Э. В. Раскин и Моррис: проблемы эстетики // Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература. 2007. № 4–I. C. 33–42.

4. Семёнова М. Мы - славяне! / М. Семёнова, Санкт-Петербург: Издательство"Азбука", 1997. 556 c.

Примечания

1Культура же по своей сути в основном противостояла любой системности: сначала она была оторвана от производства и все силы были брошены на украшение дворцов, создание памятников; затем культура стала восставать против массовости и производства через стремление создавать искусство вместо ширпотреба, через показ неприглядности и ужасов цивилизации, затем исходя из хитроумного плана сюрреалистов показать ужасы реальности сразу проникнув в подсознание смотрящих. Во 2 половине XX в. положение конечно же несколько уровнялось, но нельзя сказать, чтобы культура поддерживала промышленность или предпринимательство, но об этом мы поговорим позже.

Неоткрытые пригороды: будущее уже 2300 лет назад

jenya — Wed, 05 Jun 2024 20:09:33 GMT

Недавно я рассмотрел вопросы неоткрытого общества (Неоткрытое общество общества или его партнёры) как проблематизацию концепции собственного открытого общества. Теперь же в свете открывающихся возможностей и необходимости пересмотра теории дискурса я выскажу некоторые исторические и футуристические соображения об архитектуре, мышлении и человечестве в целом.

Свёрнутые листья

Как это ни странно, проживание в отдельно стоящих домах может оказываться наименее воздействующим и на среду и на самих себя. И меньше здесь будет значить больше, поскольку в действительности воздействие оказывается распределённым более равномерно и может быть более незаметным. Но это произойдёт лишь при определённых условиях и фактически будет означать некоторый уровень замещения природы. То есть, если в городе птицы приспосабливаются к людям, то в пригородах люди должны создавать такие условия на своих участках, которые бы приближали их к лесу. В первом приближении это означает воссоздание и поддержание местных ландшафтов, вместо альпийских горок (но если растения из других регионов подойдут для корма местным насекомым и птицам, то это тоже неплохо). Но не всё так просто, ведь создание нового пригорода в необществе означает отречение от общества прошлого как направленного на иерархию города и самого человека. В необщественном пригороде человек должен прятаться, должен не оставлять шума, пыли и светового загрязнения. Технологически в принципе это достижимо и бесшовно: достаточно одеть очки дополненной действительности с ночным видением, как можно будет отказаться от подсветки за пределами зданий. Достаточно обеспечить все автомобили электротягой (или водородом) и останется только найти наиболее незаметный для природы источник электричества (водорода). О светильниках на участках и дорогах конечно придётся забыть, так как это может нарушать циклы животных и растений. Полив видимо в некоторой степени неплох, по крайней мере, если он будет согласован с естественной средой и будет столь же непредсказуем (или поддаваться соответствующим шаблонам изменчивости во всех 150 вариантах цикличности) как и погода. Таким образом, основным эстетическим способом встраивания в действительность станет бесшовное пересечение: которое обеспечивает нулевое или отрицательное воздействие, то есть не ухудшает состояние природы и самих участников. Пригород тем самым может превратиться в резервацию со знаком минус, которая на этот раз своей беззаботностью будет превозноситься над идеальным городом прошлого.

Другим плодотворным направлением выступает расширение пригорода в смысле любого шага человека как нового воплощения экскурса. Человек приобретает щупальца и вонзает их в тело природы. Это и есть щупальца экскурса. Но они больше не должны быть враждебными, они должны быть равнозначными и равноподдерживающими саму тишину и созерцание. Можно сравнить неопрен гидрокостюма с новой мембраной, которая обеспечивает бесшовное погружение, позволяющее избавляться от кубизма любого бассейна при любой погоде и в любое время года, также как колёса велосипеда или вездехода, которые способным оставлять меньший след, чем ступающая нога человека. Человек в новом пересечении исчезает, поскольку как вид он обращается в мембрану, он больше не находится в природе в принципе, не только потому что он как раньше стремился обезопасить свои ноги, надевая на них прообраз современной обуви, не только потому, что тем самым он мог обманывать природу, заметая свои следы как лиса, и не потому, что масса цивилизации и её отложения приобрели черты геологического процесса, а потому, что на этот раз его воздействие становится деятельным и отрицательно значимым одновременно. То есть оно ставит благо природы выше любой формы центризма, и если и является утопическим, то только в этом смысле. Оно стремится к чему-то большему, чем симбиоз, поскольку природы может казаться одновременно чем-то исторически устаревшим и одновременно безнадёжно потерянным, но одновременно и всё ещё эволюционирующим куда-то туда, где мы могли зайти в тупик, поскольку свет в конце тоннеля возможно и был всего лишь нефтяной плёнкой растекающегося пригорода.

В этом втором смысле пересечение оказывается деятельно важным, по-хорошему не устаревающим экзистенциалом, избегающим пропасти неизбежности. Но этот второй уровень пересечения (деятельное пересечение) зависит от философского и политического решения, которое будет произведено, поскольку собственно понимание развития, изменения, жизни здесь непосредственно пересекаются, доходя до наивысшего третьего уровня (идеального мыслимого пересечения), словно бы как в старые добрые времена снимая противоречия в борьбе тезиса с антитезисом. Но это синтез почти в той же мере отличен и различим как различимо превосходство синтезатора над акустическим фортепиано в его отсутствии и снятии чем-то иным, уже гармоническим совсем не в предписанности нотации классической современности.

Угрозы народовластию — отнюдь не перевороты

Хотя Карл Поппер предупреждал о том, что если обрубить корни историцизма, то поле для эголитарной демократии будет расчищено, в действительности же сегодня народовластие страдает от всё той же платонической (и отнюдь не в переносном значении этого слова) опасности: идеальное общество господ и рабов по Платону всё же может прийти на смену любым ухудшенным формам государственного устройства. Какова бы ни была новая техноутопическая надежда человечества, но она почти всецело предполагает превращение технических устройств в форму того, что по Платону имело идеальную форму раба. Другое дело, что за 2 с лишним тысячелетия люди как будто бы и не замечали, что они помещали в ту же форму попеременно и себя и природу (отчасти временами и собственную и собственную), пока наконец не устарело само понятие формы. Но если оно и устарело, это ещё не значит, что ему на замену не пришло нечто иное в виде абстрагирования или исчезающей онтологии в условиях без бытия. Тем временем, угроза народовластия от наличия формы не перестаёт быть всё более действительной по мере того, как и в головах и в руках человечества не оказывается набор средств для замещения всех обслуживающих их действий. Если машины научились сначала штамповать газировку, потом транспортные средства, то теперь они уже вполне «успешно» (в доступных обывателю видах распознания идеала прекрасного) научились творить, то есть рисовать, музицировать и собственно сочинять тексты, иногда переводя их в речь (и не важно, что видимо никто не должен замечать, что в процессе этого обучения всё пошло наперекосяк, что и не удивительно, ведь человечеству тем временем не удалось создать достаточно надёжную модель сознания, поэтому никто и не может предъявлять претензии, что рационалисты, повсеместно признали первичным текст, а не подсознание, и за информацию они видимо принимают только то, что произносится членораздельно, а не то, что скрыто где-то в глубинах и что в принципе вне зоны доступа даже подсознания — такое так сказать не-здесь бытие). Так вот, если люди по всему миру мечтают, что они перестанут быть бедными не потому, что смогут нанять в местном городе-государстве раба, а потому, что рабов заменят стиральная, пылепротиральная, пищеприготовильная, доставочная и развлекательная и многие другие машины (идеалом которой является по-видимому синоним раба — рабочий или робот), то они стремятся не к демократии и ни к рационализму — они стремятся к двухклассовому обществу Платона в толковании Карла Поппера. Высшим классом как раз и становятся обучающие (учителя, правители, а по-первости — воины или знатоки дискурса), низшим — устройства и природа как материал. Видимо поскольку человечество пока продолжает делить действия на созидательные и разрушительные, то оно продолжает путь в направлении того, чтобы иметь возможность управлять материей. Возможно эта форма несколько ближе к воиновластию (тимократии или тимархии), ведь инфотехники здесь могут образовывать особый класс, наделённый к тому же щитами и мечами информационных ударов, а значит она уже в самого начала мыслится как ухудшенная и даже превратившаяся в олигархию извлекающих из информации капитал, но в любом случае повисший в воздухе идеал не слишком близок к народовластному, поскольку природа и техника оказываются вытесненными из управляющих (и в том числе потому, что общее обучение без учителя рассматривается как угроза человечеству), а посему рассмотрим, какие обоснования были у Платона для наделения некоторого класса правителей их неколебимым статусом.

В современных понятиях речь идёт о соединении материальных и нематериальных качеств, свойственных любому виду капитала, но когда-то им приписывались свойства тела и души. Поскольку Платон в идеале государства стремился к обоснованию постоянства, то вполне обоснованно класс правителей должен был обладать породой, получить образование и поддерживать некоторые особые ценности. С породой дела обстояли интересно, поскольку теория смешения металлов столь вездесуща для различных культур, что сама может уходить в глубокую (доисторическую) древность. От породы прошлого и сегодня мы склонны придавать особое «значение» золоту, но и эта форма обретает всё в большей мере иллюзорное отображение в шифроденьгах, проникающих на какой-то неведомый уровень идеала, до которого не могло достать даже само золото. Тем не менее, в информационный век порода важна как обладание нанометровой технологией производства вычислительных ядер, равно как и технологией отбора технарей для обслуживания информационных систем. Тем не менее, можно признать, что отголоски этой идеи формируют основы как идеального, так и любого послесовременного государства. С образованием в принципе также всё понятно, поскольку оно определяется соотношением группы университетов, соответствующих некоторому обществу и в этом смысле в послесовременности исчезло соотношение требований к образованию и открытости: образование укоренилось главным образом как технология управления делом и инженерией. Мировые изменения требуют непрерывного преобразования образования, в этом смысле хотя сохраняется некоторый научный дискурс, но в принципе оно не выглядит чем-то предустановленным по содержанию. Видимо именно изменение и непрерывность образования становятся соответствующим требованием нового класса, которое не мог себе представить Платон. С ценностями, наконец, дело обстоит странным образом: они переместились в область престижа и этикета, что ранее соответствовало скорее аристократии духа. Но если представить себе как в социологии знания интеллигенцию, сохраняющую преобладающий статус свободы мышления в отличие от раскрывающихся кругом полей тотальной идеологии, то ценности будут играть неотъемлемый статус там, где раньше мы могли их не замечать: в культуре отмены, в отмене культуры. Следовательно, мы можем найти доказательства пророчества историцизма в послесовременности, которая так или иначе сохраняет прообразы античных экспериментов по общественному строительству. Нынешние строители менее идеалистичны и они всё же не приблизились к достижению общественного построительства в смысле планового опреления параметров демографии и хозяйства, но к сохранению идеала они подошли вполне по-платоновски.

Другой угрозой для народовластия является предложенная выше идея отрицательного города, который своей необщественностью отрицает как дискурс, так и стремление к прошлому. Но некоторая связь с прошлым у отрицательного города остаётся: он и по форме походит на пещерные города, о которых видимо во времена Платона уже забыли после многочисленных завоеваний охотников земледельцами и наоборот. С другой стороны само народовластие пришло к идее бесполой свободы, раз человек без органов — это новый идеал, но он не только образец платонического коммунизма (и в переносном смысле, но главным образом в прямом — как образец общества правителей, которые на этот раз могут не думать об общественной собственности друг на друга), поэтому если в необществе граждане исчезнут и как представители homo sapiens в его ламарковской привилегированности, и как субъекты с их абстрактной плоскостной условностью, то это и будет и прямым путём к будущему и возвратом к будоражившим Сократа с Платоном диалогам (наверное как и интерес в пересмотре взглядов на конкурирующую теорию для Жана-Батиста де Ламарка — изложенную Бюффоном (Жоржом-Луи Лекле́рком, графом де Бюффо́ном) в 44 томах). Но если капиталистическое народовластие стремится возвести бесполость в степень большую полутора, то необщество по крайней может взять из неё корень и обратить в умеренное признание многогранности природных и культурных наслоений. В некоторой степени такая умеренность будет ещё большим продвижением к будущему, чем сегодня могут помыслить либертарианцы, зациклившиеся на проблемах именно биологического пола, стремящиеся с какой-то гераклитовской силой избавляться от и переоформлять те физические волокна, которые склеивают эстетическую пластичность, но что в определённости устремления оборачивается обычно именно нулевым эстетическим уровнем, либо впадает в тяжбы мимезиса, на этот раз в котором подражание устремляется по касательной к квадратуре куба самости как человеческой природы.

Итак, отрицательный город, если он будет построен, может снять противоречия как прошлого полиса, так и современного антиполиса, выстроенного скорее по древнеримским лекалам, поскольку он будет основан на многообразии и изменчивости, а его архитектура будет изначально открытой к изменениям. Вопрос же как избавить его от любого уклона в сторону тотальной идеологии будет решаться соответствием открытости не к человеку, а к природе: должны выполнять планетарные лимиты, а жизнь общества, превращается в сумму сообщества, каждое из которых следует выстраивать в стремлении к наблюдению за окружающими сообществами и природой в равной степени. Конечно, это не решит проблему оптимизации выбросов в смысле того, как далеко люди должны пойти сегодня и чем они могут пожертвовать ради будущего и окружающего. Возможно, данные о выбросах так или иначе придётся сделать заменой денежной системе, а свободное время и возможности так или иначе придётся продолжать обменивать на оценку вложений. Но будет ли выбработка подобной пропорции называться всё ещё ценой и может ли эта цена быть установлена втом числе на тот труд, которого не совершают члены общества (то есть который выполняется природными и информационными системами, либо который следует из бездействия как творчества)? В любом случае проблемы оценки со временем могут отпасть, поскольку технология может обеспечить возможность снижения воздействия до приемлемого уровня, а этика и право могут выработать критерии для преобразования излишнего воздействия на природу в преступление, как это уже сегодня закреплено в охране диких форм жизни. В таких условиях человечество сможет опереться на концепцию мембраны как разделительной черты экскурса, обеспечивающей повсеместное невмешательство как универсальную послеидеологию и послемораль.

Необщество будущего и состояния экскурса

Как выглядит новая мембрана в режиме наименьшего воздействия можно представить уже сегодня: все средства, которыми обеспечивается путь могут быть устранены, даже само дорожное полотно может приближаться к форме камня, когда люди, наконец, признают асфальт устаревшей технологией. То что дороги должны лишиться освещения, шума колёс, возникновения пыли и иных выбросов — это ещё более очевидно. Местами замена и физического перемещения может быть скрыта куполами, местами обеспечена через технологию малозаметности. Но чтобы этого достичь, людям придётся либо обратиться к техническим глазам и ушам, либо обеспечить доведение информации до собственных органов чувств от внешних датчиков. Глаза заменяются приборами ночного видения и трёхмерного построения сцен, ультразвукового восприятия, уши — микрофонами, для запаха и вкуса видимо соответствующие устройства получат свои имена позднее. Мембрана (граница) означает не просто технический сдвиг, но и коллективное восприятие, поскольку информационное поле может создаваться и преобразовываться как «умными» устройствами, так и людьми с соответствующими уровнями доступа. По возможности доступ должен быть открытым, но везде ли это будет возможно — не ясно. Конечно, у людей должна сохраниться возможность путешествовать и за пределы границы, но такое путешествие сознательно будет означать нахождение на той же самой границе невмешателства.

Но бездействие — это самое простое пограничное действие. Учитывая прегрешения человечества, от него потребуется как восстановительная деятельность, так и признание того факта, что изменения продолжаются в любом случае. Закрытость общества и мира — это конечно же идеал племенного уклада из прошлого, но за пределами мембраны между человечеством внутри и миром в целом, она преобразуется в неоткрытость для последнего при внутренней открытости. Неоткрытость означает императив «мир не должен быть преобразован», категориальный аппарат же человечества изнутри остаётся открытым к поиску и подбору, как и готовность к созданию множества миров. Поэтому необщество и негород находят себя в области негэнтропии по отношению к своему местонахождению, а свобода внутри означает соединённость эстетических поисков и в созидании и в разрушении. И всё же указанный императив не означает, что человек должен исчезнуть из доступной планетарной действительности и образно спрятаться в пещеры. Он может определить места и способы воздействия, где его воздействие будет сведено на нет. Например, можно представить город как ограниченную область, выбросы которой полностью замещаются, поэтому для планетарной системы парниковый эффект не проявляется. Но если негород поглощает углекислый газ в большей степени, чем выделяет, то он создаёт новый цикл управления планетой. И более того, негород может вести себя как живой организм или как биогеоценоз, планируя некоторую синусоиду изменяющихся «выбрсов» (как теперь понятно, становящихся в этом смысле «невыбросами», а вполне действительной частью планетарных циклов). Понимание и управление планетарными как и общественными циклами — так мы можем себе представить на сегодня ту область, которую предстоит разрабатывать. На сегодня у нас есть некоторые модели, но они пока не учитывают целей кроме сохранения и ограничения. Модели будущего в этом смысле станут обладателями культурных целей.

Природа и планета продолжат оказывать некоторое воздействие как культурное в смысле памяти, так и продолжающееся рекреационное в смысле наблюдения. Например, человечество не должно устранять лесные пожары, поскольку иначе нарушается естественный процесс сменяемости видов. Но если человечество изменило климат, то отчасти оно может уменьшить количество пожаров или исключить катастрофические события. Но это большой философский вопрос, поскольку без катастроф мы бы могли продолжать жить в планетарном мире ящеров, две группы из трёх, которых, конечно, достигли успехов в терморегуляции, а могли бы достигнуть и ещё больших. Наблюдение в этом смысле может оставаться открытым. А что касается катастроф, то человечество, к настоящему моменту создало такую угрозу планетарной устойчивости, что по крайней мере ключевым принципом на долгое время должен стать «не навреди».

Мембрану дороги ранее можно было понимать как нарушение структуры. Например, дорога шла вдоль рельефа, вдоль пойм и тем самым она имитировала и нарушала природу одновременно. Но она теперь может пониматься как случайное блуждание том смысле, что таким образом она может сохранять предел устойчивости или моделировать ландшафт, способствуя произрастанию лугов. Кода то езда могла быть развлечением, теперь же и вездеходы смогут вносить свою лепту в произрастание трав. Когда дорога преобразуется в нить, то она становится дискурсом, а когда она разделяется на невидимые части — то здесь она обретает представление экскурса, способного огибать деревья и идти через чащи едва различимой помятой травой. Но экскурсом оно становится в той части, когда она преобразует со-бытие с природой и в этом смысле мы должны уходить от социологии знания, от внутренних объективных критериев к коллективному открытому мышлению. Когда же дорога ещё не проложена, это не изменяет структуру — это тоже часть экскурса, экскурса как истории, так и возможностей. Итак, можно выделить два основных состояния (режима) экскурса — состояние невмешательства и состояние изменения (преобразования). В состоянии невмешательства люди стремятся к идеалу непроницаемой мембраны, а в состоянии изменения совместно определяют области пересечения бытия (действительности и сознания (общественного) как состояния взаимного преобразования.

Дискурс и историцизм

Для Карла Поппера утопическая инженерия представлялась отчасти как культурная в силу стремления к идеалу. Но переосмысление эстетики показало, что эстетический идеал является частью лишь определённого культурного пространства, тогда как на других областях он совсем далёк от утопии. Сами открытость и закрытость в смыслах даже кибернетическом на сегодня представляются всего лишь мифологемами. Неизменной осталось только вера в человека, хотя и она переросла себя, она стало верой в то, что возможен послечеловек, человек, покоривший и самого себя. В каком-то смысле он остаётся столь же закрытым и органическим, как и вся племенная структура. Но в том, что племенная структура могла быть сохранена и оставлена неизменной никогда не было правды, поскольку племена так или иначе изменялись, только эти изменения были довольно медленными. Возможно неолитическая революция, как и межвидовая борьба с денисовцами и неандертальцами становились площадками битв за выживание, а может быть и за светлое будущее, но эти «перевороты» в историческом представлении могли быть растянуты на десятки тысяч лет или по крайней мере на тысячи. Скорость изменений стала больше, поэтому теперь перевороты могут происходить уже за десятки лет и годы. И если даже в закрытом племенном обществе сложно представить появление множества инженерных изобретений, но по сути и в Средневековье и в Возрождении в умах государственных построителей были чары Платона скорее не в стремлении к государству философов, а в стремлении к теократии. Изобретения появлялись и в Китае и в арабском мире, западная же цивилизация была скорее в роли догоняющей. Может быть доказательством её успеха стало скорее геополитическое расположение, хотя они в некоторой степени действительно были наложены на мир как открытую для исследования систему. Конечно, и сегодня планетарная область остаётся в некоторых областях пространством для исследования, но открытость в смысле современности кажется уже безнадёжно устарела с идеей возможности принятия в цивилизацию ресурсов.

Сама опровержимость науки действительно представляется хорошей начальной идеей, но возможно она является лишь одной из составляющих мышления. Указывать на то, каким образом нужно мыслить, не обладая пониманием внутренней организации как частного, так и общественного мышления и сознания — это уже не верно, если только мы не остаёмся в рамках поведенчества. После поведенчества же мы должны по крайней мере помыслить единство негэнтропийных областей, границ которые так или иначе человек стремится к описанию, к оптимизации действительности. И ещё помыслить то, что этические требования образуют нормы табу, которые очевидно индивидуально не всегда могут быть выведены. Культура продолжает оставаться во многом набором таких табу, которые какой-нибудь прагматик назовёт правилами выживания цивилизации. В любом случае большинство мыслит быстро, и если переход к медленному мышлению оказался слишком сложной задачей, то отказ от табу должен происходить ещё более медленно. Агора представляла площадку общественного мышления, где сами идеи индивидуализма должны были отступать на второй план, а может быть это было идеалом соединения индивидуализма с коллективизмом. Доказательством тому является множественность взглядов, которая возникала и сохранилась до нашего времени. И самое интересное, что с построением загородных негородов вернулись и некоторые формы собрания на агоре, когда личное участие местного полиса выражается в наложении мнений партий и кланов. Взаимодействии или закрытости от соседних поселений, инфраструктуры и лесов. Коллективные мембраны и мембраны между участками здесь могут преодолевать стремление к отражённости в дискурсе, а значит и преодолеть саму идею либерального дискурса.

Историцизм в смысле пророческой силы может не иметь слишком большой значимости, но роль пророков в истории сложно отрицать, даже в смысле общественного построительства: когда-то предсказанное может становиться действительным в силу своей притягательности или же наоборот пугающего характера. Например, пророчестом послесовременности стало наступление 6 всемирного вымирания и мирового климатического кризиса, а может быть и ядерной зимы. Если что-то из этого не сбылось, это ещё не значит, что соответствующий политические и общественные теории не были значимы, поскольку сама история могла пойти не по научному пути. Другое дело, насколько следует зацикливаться на том или ином пророчестве. Позиционировать язык и науку исключительно как общественные явления — то ведь тоже в некотором смысле тотальная идеология и историцизм просто потому, что мы точно не знаем, каково происхождение языка и каковы ключевые узлы его преобразования. Возможно, что как мутации возникают в отдельных организмах, так и изменение языка происходят с проявлением мысли того или иного пророка. Для русского языка даже известен феномен такого лингвистического индивидуального преобразования после А.С. Пушкина, что само стало вполне научным фактом. Но если языки могут преобразовываться личным сознанием, то науке остаётся допустить возможность сознательного общественного и собственно научного преобразования.

Сам же Карл Поппер неявно предлагает другую возможность как конечный пункт истории — собственного открытое общество, без недостатков, без излишнего правого формализма, со справедливым распределением благ. Но и такое пророчество может стать в какой-то момент историцистским (и похоже когда некоторые страны берут его фасад на веру, то сегодня так и происходит). То что мы могли наблюдать в послесовеменности показывает некоторые колебания по оси историцизма на поле народовластия: одни партии поддерживают государственное вмешательство, другие стремятся его ограничить. Их смену как раз обеспечивает механизм выборов, но где-то он может происходить исходя из авторитарной воли правителя. В этом смысле историцизм и само воздействие государства стали отвязаны от общественного либерализма или этической открытости деятельности новых марксистов. Так может происходить и с сочетанием индивидуализма и коллективизма: по -видимому необщество может избавиться от возникших противоречий, обеспечивая функционирование и того и другого одновременно.

О видах воздействий и их оптимизации

У Карла Поппера ключевым элементом рассмотрения оказывается человек или люди (мы), но в этом выражается его стремление свести общество к совокупности индивидов. Но в общественных науках, как и в науках о человеке, речь идёт в целом о воздействиях людей в обоих смыслах. Рассматривая воздействи можно постулировать соответствие той или иной концепции, когда оказывается, что в некоторых условиях воздействие политики существенно, а в других теория оно практически неразличимо на уровне общества. Но рассмотрение Карлом Поппером хорошо именно в смысле поиска противоположных точек зрения, которые по сути и позволяют увидеть допустимые рамки, в которых становятся возможны общественно-природные взаимодействия. Они становятся воздействиями прежде всего когда мы допускаем эстетическое преобразование действительности и уже видение происходящего обеспечивает некоторый ответ как проекцию на внутреннее или внешнее пространство. Взаимодействие дополняет воздействие, когда возникает некоторое устойчивое отношение (симбиотическое, хищник-жертва, интересно, что конкуренция рассматривается как вид антибиоза, то есть сосуществования, когда организмы одновременно причиняют и вред и приносят пользу). В отличие от природных взаимодействий общественные предполагаюг существенно большее разнообразие как видов, так и направлений, поэтому очевидность вреда и пользы здесь будет далеко не всегда различима. Часто можно говорить о множественных и многообразных отношениях, когда даже простое потребительское потребление имеет взаимный характер передачи пользы (например, потребители оставляют отзывы, дают обратную связь). Тем не менее, по отношению к воздействию общества и людей на природу мы можем пользоваться имеющейся классификацией, рассматривая в тех или иных случаях положительный, нейтральный или отрицательный характер, хотя и здесь системные изменения, такие как климатические, могут быть весьма разносторонними. В данном случае мы говорим о самом широком понимании взаимоотношений на общественном уровне, это если и не сведение к классовым вопросам, то сведение к сходным с ними категориям. Но Карл Поппер и социальные технологи по-видимому понимают отношения как не сводимые на уровень общества, то есть если сведение некоторых показателей и возможно, то только путём статистического или математического обобщения. В противоположность этому марксисты, по-видимому обычно предполагают, что общественные явления даны и наблюдаемы непосредственно. Я хочу отметить, что в данном случае, пока мы не переходим к деталям, большой разницы в этих трактовках не будет, поэтому мы можем свести взгляды на взаимодействия в одну таблицу. Так и Карл Поппер допускает сведения индивидуальной воли на институциональный уровень и для него такое преобразование по сути технологично: «хотя сегодняшние политические проблемы часто могут требовать личных решений, вся долгосрочная политика — особенно всякая демократическая долгосрочная политика — должна разрабатываться в рамках безличных институтов»[Поппер, 1992]. Что есть институциональное решение в отсутствие признания за обществом действительности не ясно, видимо для него именно пространство правовых законов и норм в отличие от естественных законов приобретает особую возможность к созданию институциональной субъектности. Но опять же, поскольку технически допускается формулировка «государственное решение», то так или иначе оно сопоставимо с классовым решением по Марксу. В таблице ниже приведены некоторые примеры рассматриваемых воздействий.

Позиция науки об обществе	Обозначение подхода	Виды воздействия	Рассматривается у Карла Поппера
Социология сводима к социальной психологии	психологизм	человек→малая группа→ общество человек → общество	Глава 13
Обществознание наблюдает за действием общественных законов	марксизм	хозяйство → общество система → человек политика бессильна: хозяйство → политика	Глава 13 «Глубокое сомнение в психологизме — это, пожалуй, величайшее достижение Маркса как социолога. Это его достижение открыло дорогу более глубокой концепции особого царства социологических законов и социологии, которая, по крайней мере частично, является автономной наукой.»
целенаправленные общественные воздействия возможны (и необходимы)	социальная инженерия,и социальная технология	человек → система политика → общество политика → хозяйство	Глава 16 «Мы уже видели, почему, по Марксу, невозможна социальная инженерия, а, следовательно, и социальная технология. Они невозможны потому, что причинная цепь зависимостей привязывает нас к социальной системе, а не наоборот». Глава 17 «Политическая власть, с этой точки зрения, может контролировать экономическую мощь»
выявление естественного закона		природа → обществом природа→человек	первые главы

Что касается социальной инженерии, то по Карлу Попперу, то в ключевых сферах общественного управления — политике и экономике — он выделяет два основных вида воздействия на общество или проектирования общества (и государства): институциональное (структурное, обезличенное) и личное, причём оба из по его мысли должны быть прежде всего защитными. Так ключевой политической проблемой становится проектирование институтов для контроля над властью (правителями), «чтобы плохие правители не делали слишком много вреда». Соответственно в таких условиях создание институтов означает накопление некоторого капитала, обеспечивающего процветание общества, в этой культурной устойчивости и может быть обнаружена обезличенность. Но остаётся вопрос, насколько обезличенность означает отдалённость от общества или абстрактность, то есть могут ли люди, поколения людей сменяться, а институты оставаться всё столь же устойчивыми?

Хозяйственные же воздействия направлены на защиту труда и его результатов, соответственно обезличенное воздействие — это разработка и принятие некоторого закона. Причём нужно обратить внимание, что речь идёт прежде всего о вмешательстве государства, то есть хозяйственные отношения по Карлу Попперу неизменно должны оказываться вторичными по отношению к политическим, хотя в действительности, это, конечно, не совсем так. Принятие закона, в том числе путём лоббирования и простого общественного обсуждения — это только часть процесса, поэтому насколько государство продолжает оставаться законодателем — это большой вопрос. Развитие современных технологий приучило нас к тому, что государство скорее выступает в лучшем случае задерживающей «силой», а в худшем — агентом репрессивного оцифривания (цифровизации). Тем не менее, по Карлу Попперу только институциональные изменения оказываются рациональными, тогда как личные воздействия представителей власти должны приводить к прямо противоположному, то есть к иррациональности: «В противоположность этому, метод личного вмешательства с необходимостью вносит в социальную жизнь постоянно растущий элемент непредсказуемости и тем самым развивает чувство иррациональности и небезопасности социальной жизни»[Поппер, 1992]. В любом случае можно было бы заменить обозначение этого метода на «метод произвольного вмешательства», потому что само понятие личности как субъекта может считаться устаревшим. По сути речь идёт о некоторой системности, о возможности получения постоянной институциональной обратной связи. Но опять же это становится но философским вопросом возможности вмешательства и произвольного преобразования общества и хозяйства. В случае обезличенных воздействий видимо предполагается известная либеральная трактовка роли государства как ночного сторожа, стремящегося уменьшать своё воздействие. Но всё же по крайней мере в смысле планирования городов и иных территорий, в отношении научной политики сферы политики и хозяйства приходится неизменно расширять.

В заключительных главах Карл Поппер рассматривает разнообразные философские традиции, которые он связывает с историцизмом, где источником воздействия выступает некотоая сущность. Любопытно будет рассмотреть основные из таких подходов, а также добавить сюда другие возможные источники, в том числе и предлагаемую здесь концепцию негорода:

Ключевой источник воздействия	Способ взаимодействия	Пример концептуального обобщения	Ключевой метод	Ключевые проявления	Идеал
Общество (социальная жизнь), коллектив	Дух	Гегельянство	Разум	Мышление	Коллектив, коллективистская теория
Откровение, интуиция	Метафизика	Иррационализм/мистицизм	Интуиция	Изречение	Пророк, оракулы
Объективные доказательства	Дискурс	Рационализм / псевдорационализм	Логика	Научное мышление, текст	Индивид — интеллектуал, межличностная теория
Интеллект, информация		Системные и инженерные науки			Искусственный интеллект
Негород	Экскурс			Со-бытие

Каковы бы ни были истоки воздействия, это в конце концов вопрос концептуальной определённости, одну и ту же общественную систему можно описать по-разному. Другое дело, что для разных видов общества подойдут и разные описания, понятые как модели.

Разворачивание прошлого

Свёрнуто ли будущее в прошлом, есть ли в нём предпосылки будущего? Для Карла Поппера и его последователей этот вопрос стал своего рода методологическим. Хотя если ближе к нему приглядеться, то он всё же сводится к выбору предпосылок, то есть дерево классификации находится несколько выше. Действительно, до настоящего времени мы не знаем, насколько детерминизм в смысле материальных следствий основателен. Но сегодня мы по крайней мере в общих чертах представляем, что более правильным было бы сопоставлять общественные изменения с погодными системами. Возможно и там и там незначительные перестановки материального субстрата играют существенную роль и такие перестановки лишь отчасти с современными вычислительными мощностями могут быть предсказаны. Но если точные предсказания и относительны, зато если мы будем говорить о планетарных моделях, то здесь мы вполне можем определить ключевые циклы от сезонных, до тысячелетних. Возможно, в скором времени человечество наконец научится прогнозировать и геологические события с точностью по крайней мере до недель и дней, поэтому извержения и землетрясения не будут отнимать по крайней мере жизней. Но в случае марксизма мы всё же говорим о предположении о некоторой общественной модели, которая при этом может быть мыслительно предопределена. В том смысле, что если человеческое и коллективное мышление представить как вычислительные мощности и процессы, то такое предсказание и предопределённость возможны. Другое дело, что всё это справедливо лишь в том случае, если мы выберем в качестве исходных предпосылок идею материального детерменизма (Во времена Карла Поппера не обязательность детерминизма была уже ясна, он пишет «Наука может быть строго научной без этого предположения»[Поппер, 1992], в XIX в. же детерминизм мог рассматриваться как основополагающее допущение). В этом смысле историцизм сочетается с данными предпосылками, в в случае выбора других предпосылок мы должны его будем отвергнуть, либо говорить об умеренном или ограниченном историцизме, то есть о возможности не единственного варианта предвидения будущего, а вероятностного или сценарного выбора из некоторых возможностей. В случае собственно выбора сценариев историцизм может быть в некотором смысле скрещен с социальной технологией, когда он становится поставщиком предсказаний для того, к чему человечество хочет или готово придти. В этом смысле предпосылка о детерминизме по большому счёту и может быть снята, поскольку больше не нужно утверждать, действуем ли мы так, выбирая в рамках моделирования подходящий путь, потому что это было предопределено, либо потому, что у нас есть свобода воли и мы совершаем в этот момент прыжок к будущему. Что же касается пророчеств, то они могут рассматриваться как часть текстовой модели, которая, безусловно, может быть проанализирована. Другое дело, что как показала история с машинным обучением, обученные модели не всегда поддаются объяснению и пониманию (потому что внутри слишком много связей и пропорций), но тем не менее выходящие за пределы традиционной логики методы теперь также стали научными и более того, они могут заменить собой ту науку, которая виделась ещё 30 лет назад идеальной (другое дело, что исследования в соответствующих областях могут представлять угрозу существованию человечества, поэтому в скором времени их желательно ограничить, но это уже вопрос того, что знание и разум выходят за границы собственно всего человеческого, поэтому становятся позитивистски негуманистическими уже в гораздо более широком смысле, чем это видится последователям Гегеля).

Но когда историцизм рассматривается как нарушитель двойственности фактов и решений («Факты, как таковые, не имеют смысла. Придать им смысл могут только наши решения. Историцизм является лишь одной из многих попыток преодолеть этот дуализм»[Поппер, 1992]), то решения должны приобрести особую роль, сходную с культурно-прагматическим циклом, в котором прагматика определяет стремление именно к целеполаганию, но культура будто бы исключается из истории в принципе. Обвинение историцизма в стремлении к снятию ответственности за происходящее также может быть преодолено, если в качестве действующего рассматривается не отдельный индивид, а человечество в целом, хотя такое допущение, по-видимому, для сторонников открытого общества будет неприемлемо, как и отказ от концепции субъектности в принципе. Тем не менее, если учесть, как много заложено в нас от природы и истории, то признавать нас единичными действователями также не вполне справедливо, ведь даже если мы представляем в своём сознании (самосознании), что некоторое решение нужно принять, то мы в ещё большей степени не осознаём два ключевых источника для такого решения: обусловленность прошлым и (если мы не склоняемся к детерминизму), стремление вписать решение в существующие общественные и природные условия. В таком смысле решение — это и есть культурно-прагматическое явление, которое рассматривает область фактов как окружающую среду, но в сущности учитывая то, что факт решения совершается здесь и сейчас, то такая двойственность имеет временну́ю (темпоральную) сущность, то есть она приобретает значение в на шаге принятия допущений и информации, тогда как на шаге самого процесса принятия решения это решение уже должно включаться в некоторый момент в множество исторических фактов (тем более, что Карл Поппер и здесь его следует всецело поддержать, также склонен считать, что история должна включать всё множество фактов каждой человеческой жизни, а не только историю политики на государственном уровне, но нужно отметить, что факты должны включать и коллективные и общественные факты). Таким образом, вопрос о двойственности фактов и решений, а в частности об историцизме, сводится к тому, на каком этапе решения решение следует включить в некоторое абстрактное множество, поэтому по сути это скорее математическая проблема, а не проблема общественных наук как таковых. Но кроме того, интересен вопрос о том, насколько существенно само допущение о принятии решений (даже определённых как коллективные)и можем ли мы избавиться от него за чертой послеповеденчества?

Завершающие данное рассуждение мысли читайте в отдельной заметке.

Должная человечность и углеродная эффективность

jenya — Sat, 29 Apr 2023 21:38:19 GMT

В последнее время продолжается поиск путей к эффективному природопользованию, но углеродный след оказывается не всегда достаточной опорой, как и само употребление «эффективности». Сама углеродная «нейтральность» стала притчей во языцех международного либерального дискурса и в противовес самой эффективности высказываются критические замечания, например, в статье «Глобальное углеродное мошенничество под видом борьбы с изменением климата», которая, на мой взгляд, начинается с необоснованной мысли о прежде всего космических причинах недавнего изменения климата, но посвящена некоторым вопросам как раз дискурса (заметим, что Россия продолжает создание углеродных полигонов во множестве регионов, для оценки как раз эффективности поглощающей способности ландшафтов, сейчас в сущности оценки поглощения углерода остаются весьма приблизительными). Но помимо дискурса и улучшения проведения измерений баланса выбросов и поглощения углекислого газа какие подходы могут быть предложены концептуально? Ранее я уже рассматривал вопросы построения видов воздействия на виды жизни и это важная составляющая по отношению к не менее важной тематике биоразнообразия. В настоящем же материале рассмотрим некоторые тенденции именно физических показателей, которые связаны с воздействием на планетарные среды, хозяйственные и человеческие системы.

Следует отметить, что под углеродной эффективностью в русскоязычном пространстве понимается не менее трёх совершенно разных показателя: соотношение атомов углерода на выходе и входе, физические показатели соотнесения выбросов углерода с некоторой базой и экономические показатели соотношения выбросов углерода к стоимости. Мы в настоящем материале рассмотрим второй и третий из этих показателей, первый же характеризует некоторый технологический процесс, который, конечно, также можно считать более или менее эффективным, но обычно речь идёт об отдельных отраслях (и также разных).

Если мы не примем срочных мер, то планы на 2030 год станет эпитафией миру, каким он мог бы быть.

слова Генерального секретаря ООН Антониу Гутерриша, из представления доклада по достижению целей устойчивого развития (англ.) к предстоящему 78 заседанию (сессии) общего собрания (генеральной ассамблеи) ООН

Куда бы мы ни шли, мы возвращаемся к себе и когда обнаруживаем, что здесь никого нет, то вновь пускаемся в путь. Как кошке, гоняющиеся за собственным хвостом, человечеству суждено никогда не увидеть собственное отражение в зеркале, ведь действительно, его там в сущности и нет, оно где-то внутри бетонной стены. Можно пройти мимо и списать всё со счетов, можно остаться при своём, но так никогда и не узнать, что это. Не так просто понять в многообразии этических стандартов и институтов, может ли человек быть должным и надлежащим, не превратившись тем самым лишь в борца за материальное благополучие. Если классы могли сами видеть свой идеал, то рабочий всё же скорее срастался со станком, тогда как буржуа — с креслом. В сущности в этом не было большой разницы, но и в идеализме абстракции показывают лишь оболочку для низвержения мысли, для того, чтобы больше не считать человека лицом, для того, чтобы признать фикцию и как данность и как теорию. И откуда знать абстракции, откуда дует ветер, если она — лишь абстракция-в-себе, словно проявляющая невидимость флуктуации чёрная дыра. Может быть здесь и можно было обрести должность, лишившись всякого понимания долга, открывая дискурс обретения должной человечности. В сущности это некая аллегория отношения бытия и надежды, в которой человек противопоставляется и животному и божественному, но уже не знает, что лучше, природная гармония, свержение богов или республиканское и срединнопутное их почтение. Должная человечность не находит ответов, она лишь обращает внимание на то, что она должна быть, что она есть по крайней мере не в cogito ergo sum, а онтологии любого абстрактного мышления, обретшего может быть свой, а может быть ничей эстетический идеал.

И действительно где этот идеал: может в первобытной размеренности, может быть в монументальном неравенстве всего и вся, но может быть в чём-то таком, чего никогда не было, а возможно и не будет, а значит в эстетическом. Хотя под это определение подходит и любая вещь-в-себе, в конце концов человек и о себе не может сказать, вещь он или нет, или некоторая квантовая неопределённость. Но всё же если мы определим углеродную эффективность или природную эффективность, то тем самым заведомо приблизимся к достижению планетарного идеала, а значит будем на пути и к должной человечности, пусть даже эта человечность должна по определению и против определения отречься от самой себя. Точнее, если не просто определим мы как несколько человек, а если определение получит своё распространение в общественном пространстве как соответствующее словоупотребление. Таким образом оно становится частью дискурса, хотя это ещё не означает полного преодоления разграничнности себя и окружающего. Дискурс этот состоит в признании стремления к некоторым целям природопользования или устойчивого существования или развития, особенно ярко это проявляется в так называемой ОПП повестке (общественно-природно-правленческая аббр. от англ. ESG). Следование дискурсу и означает в частности словоупотребление, такое как «cup and trade scheme», «carbon credit», но есть в них и более уравновешенное «carbon efficiency». Наилучшие доступные технологии в этом направлении дополняют основной дискурс своей технологемой возможности механистического решения проблемы там, где она состоит именно в человеке, в обществе.

Если «схему ограничивай и торгуй» упрекают главным образом за её регрессивный характер по отношению к оказываемому воздействию на хозяйственный общественный ландшафт[Piketty, 2020], то углеродная эффективность сама по себе с другой стороны во многом будет связана с расчётом финансовых показателей, которые по определению будут весьма субъективны и неопределённы. Но если углеродную эффективность определяют как отношение выделения углекислого газа к некоторому хозяйственному выходу, такому как работы или услуги, то можно опираться и на материальную интенсивность (или точнее экстенсивность) как соотношение некоторой суммы ресурсов (входа) к продукту. Понятно, что вошедшие ресурсы так или иначе становятся выходом (отходами), поэтому были получены данные об их взаимосвязи[Двинин, 2016]. Для характеристики же материальной интенсивности используются соответствующие довольно объективные показатели (по крайней мере по источнику данных, который связан не с субъективными колебаниями цен, а с физическими величинами), такой как потраченное топливо на километр перевозок на пассажира (в этом случае потраченное топливо сразу же превращается в CO₂, поэтому в принципе интенсивность и эффективность могут быть одновременно охарактеризованы) или выраженные в ВМ-числах или «MI-числах»[Двинин Д. Ю., 2013] (от англ. Material Input, т. е. Вход Материалов, они характеризуют материалоёмкость) килограммы на киловатт-час. Такие измерения известны, но они позволяют проводить сравнения внутри одной функции, тогда как соотношение функций человеческой деятельности само по себе уже устарело. Человек встаёт (должен вставать как должно человечный) перед другим выбором: не каким транспортом ездить или какой вид энергии использовать, а ездить или ходить, где находиться, обогревать дом или лучше одеться теплее. Отсюда углеродная эффективность может выглядеть сама как набор разрозненных и бесполезных самих по себе показателей, которые, конечно, важны для планирования на уровне региона или континента, но фактически не применимы к человеку, по крайней мере пока на каждой торговой площадке рядом с ценами или вместо них будут приведены соответствующие показатели. Впрочем данные по соответствующим ВМ-числах общедоступны (например, на www.wupperinst.org), как и оценки потребления ресурсов по отраслям и странам. Обвинение одних стран в пользу других конечно беспочвенных, поскольку происходящее погружено в исторический процесс и само по себе сопоставление эффективности выхода как соотношения функции отрицательного воздействия и функции полезности становится эрзацем планетарной безвыходности.

С другой стороны, обобщённый показатель стараются обнаружить в рамках дискурса в сопоставлении выбросов непосредственно с доходами или занимаемой площадью[IGUEL JALLER, H. SCOTT MATTHEWS, 2021]. Это интересный подход, но его не так просто воплотить, поскольку потребуется учесть некоторые поля площади-времени, характеризующие хозяйственные ренты, такие как пользование дорогой со всей прилегающей инфраструктурой и защитными зонами. Это не просто не просто как измерить береговую линию, но и как измерить пользование эшелонами неба и вод, воздушными и водными гаванями и подъездами к ним. Проблемы возникают по отношению к площади, а как только рента приобретает подлинно стоимостное выражение, то здесь сталкиваются в принципе слабо сопоставимые системы природы и хозяйства, причём измерения отчасти становятся случайными, поскольку хозяйственные показатели подвержены существенным колебаниям (см., например, расчёт динамики показателей углеродной эффективности для России и Пермского края в работе [Таскаева, 2020]), не в последнюю очередь сегодня из-за оценок финансовых инструментов. Но здесь то должная человечность и должна вступить в свои права: только люди могут соотнести организации и проекты более и менее связанные с «зелёной» повесткой, с достижением биологической и углеродной эффективности. Однако без достаточной институциональной укоренённости попытки людей и человечества окажутся сами по себе беспочвенными, поскольку как известно изменёнными ценами сразу же пользуются менее должно человечные «игроки», получающие прибыль от становящихся более «дешёвыми» менее эффективных сущностей. Поэтому сама по себе эффективность может вытесняться из рыночных пространств во внутрифирменные и групповые, где осуществляется принятие решений как выбор возможностей действовать так или иначе. Здесь по крайней мере можно руководствоваться соображениями эффективности при оценке всех используемых ресурсов, если это можно сделать с достаточной надёжностью. Но получается, что при этом организациям следует действовать тайком, поскольку иначе их ценные бумаги будут отражать соответствующую информацию, что приведёт к общему изменению цен и обесценит такие решения. В этом можно признать ограничение дискурса рыночной неразграниченности, погружающего организации в единое поле колебаний и сомнений.

Поэтому возможен и другой подход, который либо рассматривает площадь, либо людей без привязки к собственно общественными и хозяйственным сущностям. Подход оценки с площадью площадей получил своё распространение по отношению к лесам, но в целом управление лесами сегодня нельзя признать достаточно эффективным. Возможно это связано с недостаточной технологической развитостью, хотя скорее это правовой нигилизм, поскольку изменения лесов получают достаточно надёжные оценки благодаря спутниковому наблюдению. Передача лесов в планетарную пересобственность позволила бы избавиться от местечковго природопользования и субъективных оценок. Например, можно было бы установить некоторый диапазон цен и компенсаций в отношении любого квадрата земли с лесами и лугами и любым другим ландшафтом. Иначе оценки будут по-прежнему заниженными и не учитывающими неравенство, как это продолжается с ценами на право выбросов. Если же признать единицей оценки одного человека, то мы подходим с другой стороны к самой деятельности: человек осуществляет оценки совершаемых им ежедневных действий и тем самым определяет в их отношении природную и материальную эффективностью. С одной стороны, это кажется сложным, но принципиально для этого нужны оценки как расхода ресурсов, так и воздействия на биологическое разнообразие. В отношении площадей также потребуются некоторые ответственные, решающие вопросы сбора и оценки показателей, поэтому здесь также не избежать необходимости должной человечности. По крайней мере так можно избежать самых невозвратных и структурно существенных потерь как природного, так и культурного наследия, поскольку будет очевидно нахождение показателей эффективности в красной области запрета на принятие решения.

То, что обращение к углеродной эффективности отражает некоторую направленность на должную человечность похоже на обращение к литературному произведению, как и представление буклетов и ОПП отчётов. Но по самому скудному упоминанию этого словосочетания можно заметить незаинтересованность соответствующих общественных систем, поскольку сами подобные словоупотребления довольно редки (по точному соответствию «углеродная эффективность» около 500 результатов поиска, из которых до половины могут быть связаны с не рассматриваемыми нами значениями либо относиться к переводу с других языков, например, документов ОЭСР, что даёт оценку несколько сотен страниц в сети по сравнению с несколькими сотнями тысяч в англоязычном пространстве, что впрочем тоже не так много и хуже того, не нести достаточной смысловой нагрузки). Итак, словоупотребление отражает дискурс или некоторый научный подход, но отражает ли оно должную человечность? Так происходит и с большим количеством книг по здоровому образу жизни, с эффективным существованием: они выпускаются, часто их покупают в надежде что-то изменить, но сами изменения порой сложнее и требуют некоторых жертв. Можно повторять эти слова как ежедневную молитву или мантру, но если просто доверять ярлыкам органического и безопасного, то это ещё не будет означать должной человечности, но может быть это по крайней мере один из первых шагов в ней.

Список упомянутых источников

1. Двинин Д. Ю. Использование MI (Material Input) - чисел в качестве критерия ресурсосбережения. , 2013.

2. Двинин Д. Ю. Взаимосвязь материальной интенсивности и углеродной эффективности региональной электроэнергетики // Стратегия устойчивого развития регионов России. 2016. № 32. С. 120–124.

3. Таскаева А. А. ПРОГНОЗИРОВАНИЕ ПОКАЗАТЕЛЕЙ ИНТЕНСИВНОСТИ ВЫБРОСОВ И УГЛЕРОДНОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ НА ТРЁХ УРОВНЯХ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ // Master’s Journal. 2020. № 2. С. 138–145.

4. IGUEL JALLER, H. SCOTT MATTHEWS. Commentary: Reducing carbon emissions is important. But tackling carbon intensity might be even more [Электронный ресурс]. URL: https://fortune.com/2021/06/25/carbon-intensity-emissions-climate-change-paris-agreement/ (дата обращения: 29.04.2023).

5. Piketty T. Capital and Ideology. : Harvard University Press, 2020.

Среды и отчётность

jenya — Wed, 03 Nov 2021 12:50:04 GMT

Событием планетарного масштаба конечно является проведение Всемирной конференции по изменению климата (англ. 26th UN Climate Change Conference of the Parties, сокращённо COP26), которая уподобляется всемирному съезду борцов за светлые идеалы сохранения ~~мира во всём мире~~ благоприятных для человечества климатических условий на планете, которую оно считает своим домом (если конечно признавать, что человечество можно представлять некоторой общностью, но по крайней мере с этим согласны делегаты ~~съезда~~ конференции). Основные достижения кроме заявления о действиях расположились в правовой плоскости ~~(и напоминают некогда подписанные большевиками декрет о земле и постановление об элекрификации)~~: это подписанные:

Заявление об использовании Лесов и Земель (англ. Declaration on Forest and Land Use), которое нацелено на прекращение отрицательного воздействия на упомянутые среды к 2030г.;
Всемирное метановое обязательство (англ. Global Methane Pledge), связанное с ограничением выбросов метана как наболее быстрый вариант замеделения «вклада» человечества в парниковый эффект, и
Прорывная повестка Глазго (англ. Glasgow Breakthrough Agenda).

В отличие от решений большевиков в условиях шаризации значимым и означачивающим себя вопросом стала дихотомия принятие-непринятие данных документов, поскольку в одних информационных полях можно было услышать критические заявления одних сторон, а с других — замалчивание и рассмотрение отдельных вопросов. Также интересно выглядит и критика африканских и других развивающихся стран в отношении невыполнения ранее принятых развитыми странами обязательств по поддержке соответствующих начинаний, направленных на основную цель человечества послесовременности — ограничение роста температуры в 1,5 градуса.

Но нашлась и более весомая объединяющая концепция, способная выровнять возникающие противоречия общественных подсистем, исходящая как это не странно из финансовой подсистемы. В любом случае не менее важным, чем вышеупомянутые правовые воплощения, можно считать продолжение работы в части разработки стандартов в области отчётности. Именно отчётность должна позволить отражать действия, осуществляемые обществами и организациями, а вместе с ними и всем человечеством и дать оценку как технологическим, так и лесным, метановым обещаниям. В этом отношении выделены следующие основные опять же (пока) заявления, сделанные участниками Фонда МСФО:

cоздание нового Совета международных стандартов устойчивого развития (СМСУР, англ. International Sustainability Standards Board, ISSB), который займётся разработкой высококачественных норм для раскрытий об устойчивом развитии (правда при этом в основу поставлены интересны вкладчиков, впрочем это просто соответствует другим основным правилам в этой области)
заявление о вхождении основных организаций, разрабатывающих нормы раскрытий об устойчивом развитии для вкладчиков в СМСУР, что позволит завершить к июню 2022г. слияние Совета стандартов климатических раскрытий (ССКР, англ. Climate Disclosure Standards Board, CDSB) и Фонда ценностной отчётности (ФЦО, англ. Value Reporting Foundation, VRF). Последний причастен к выпуску и поддержанию концептуальных основ интегрированной отчётности и стандартов совета стандартов учёта устойчивого развития (англ. SASB Standards);
опубликован прообраз требований к климатическим и общим раскрытиям (англ. prototype climate and general disclosure requirements, представленный сегодня на странице совета МСФО и ставший доработкой представленного в декабре 2020 г. документа, размещённого здесь документу), который разработан созданной участниками фонда МСФО для проведения подготовки перед запуском СМСУР рабочей группой технической готовности (англ. Technical Readiness Working Group, TRWG).

Хотя в данном случае речь идёт прежде всего о финансовых рынках, но как известно рассматриваемые советы выпускают стандарты, направленные раскрытия для всех включённых лиц (англ. stakeholders), поэтому по сути можно говорить о стремлении к всеобщему выравниванию. То, что работа финансируется и организуется в первую очередь с оглядкой на вкладчиков должно накладывать особую ответственность на руководителей и исполнителей, при этом они должны принять во внимание не только участвующих во Всемирной конференции сторон, но различных сторон, участников жизни на планете, местных сообществ. Сегодня было получено одобрение от министров финансов и глав центральных банков 36 стран, но это можно считать только началом, в которое следует привлечь и некоммерческие организации, правительства. По крайней мере это должно быть символично, что в эпоху всемирного финансового капитала соответствующая подсистема может принять на себя бескорыстную организаторскую функцию или даже постфункцию.

Что мы знаем о синем углероде?

jenya — Mon, 12 Jul 2021 21:36:17 GMT

Синим (голубым) углеродом (англ. blue carbon)¹ называют удалённый из атмосферы углерод (или точнее в атмосфере он представлен диоксидом углерода) морскими и океанскими биогеоценозами (экосистемами) или средами, в том числе находящийся в морских отложениях на дне. Общие соображения в свете рассмотрения углеродного цикла и возможностей составления карт я рассмотрел в заметке о «О некоторых решениях в области снижения парникового эффекта». В настоящем же материале рассмотрим подробнее все основные воздействия, а новости в области проектно-финансового управления синим углеродом.

Морские (а в основном прибрежные) растения поглощают и накапливают углерод в своей плоти, а потом благополучно отправляют его на длительное придонное складирование (конечно, при этом должен также возникнуть осадочный слой, который не позволит течениям и организмам вновь включить в оборот углерод). Эта одна из самых интересных областей в углеродном цикле: с одной стороны это наиболее проблемная область, поскольку прибрежные биогеоценозы подвержены по оценкам наибольшему разрушению среди всех планетарных биогеоценозов. С другой стороны считается, что синий углерод имеет наибольшие возможности в помощи удаления лишнего углерода из атмосферы, имеются оценки, по которым площадь занимаемую например морскими травами можно увеличить с нынешних 300 тыс. км² до 4 млн. Хотя сама по себе биомасса морских растений невелика по сравнению с их наземными соседями, но помощь в удалении и накоплении углерода может быть сопоставима, поскольку изъятие углерода осуществляется быстрее, а складирование на дне может составлять по времени от десятков, до десятков тысяч и миллионов лет (в частности в связи с отсутствием пожаров и доступа кислорода). Например, складирование углерода морскими маршами оценивается в большем размере, чем тропическими дождевыми лесами — 87 против 53 млн. тонн в год, поскольку при относительно небольшой площади их скорость накопления углерода более чем в 50 раз (!) больше. Таким образом, теоретически можно себе представить возможность создания подводных полей, созданных таким образом, что они будут обеспечивать быстрое удаление углерода с поверхностных слоёв и как следствие из атмосферы с его длительным накоплением в глубинах океанов. При этом не стоит забывать мнение скептиков, предупреждающих, что модели, превозносящие способности прибрежных биогеоценозов к складированию углерода, могут не учитывать так или иначе происходящее высвобождение углерода при осушении или отмирании старых полей прибрежных трав. В любом случае прежде чем рассматривать возможности воздействий на естественные морские среды и биогеоценозы определимся к каким видам воздействия можно отнести эти попытки.

Рис. 1, Немного абстракции по мотивам накопления синего углерода как природного капитала

Если схематически изобразить основные виды воздействия человека, среды и жизни (биогеоценозов или экосистем), которые ранее были здесь предложены, применительно к морской среде, то мы увидим, что могут потребоваться дополнительные элементы классификации, такие как для воздействия человека (Ч) на происходящие естественные изменения среды, то есть воздействия среды на саму себя (С/С). Такие воздействия следует отличать от непосредственного воздействия людей на среду (Ч/С). Например, загрязнение пластиком или укрепление береговой линии при её освоении относится к воздействию типа Ч/С, тогда как если пластик получил обращение в среде и выдвигаются попытки его извлечь, также как и если проводится изучение и проводятся попытки остановить естественное разрушение береговой линии с сохранением её обитателей — то это воздействие типа Ч/(С/С). Похожее положение будет наблюдаться с воздействием на жизнь (биогеоценозы).

Схема. Углеродный цикл и воздействия на биогеоценозы и среды.

Как было отмечено, важные свойства океанских и прибрежных вод состоят в свойствах самой среды, которая способствует длительному сохранению отложений. Что касается самих биогеоценозов мангровых лесов, полей водорослей и трав, морских маршей то все они имеют совершенно разные свойства. Наиболее ценны по оценкам предоставляемых «услуг» мангровые леса, но по-видимому проще высаживать и поддерживать водоросли и травы (что можно делать с помощью подводных роботов). Тем более, что собственно количественное выражение способности к складированию углерода сопоставимы у мангровых лесов, морских маршей и прибрежных травяных полей. Отметим основные общие измерения в отношении этих биогеоценозов: неблагоприятно сказываются стихийные и сезонные явления, что можно отнести к внутренним изменениям среды (С/С) в том числе вследствие изменения климата (но это изменение и является изменением самого климата, поэтому не относится к типу Ч/(С/С)). Использование людьми береговых линий очевидно неблагоприятно непосредственно сказывается через Ч/С (в том числе дамбы, пляжи, порты, разведение креветок), а также и косвенно за счёт последствий появления новых техногенных систем для среды — Ч/(С/С) и биогеоценозов — Ч/(Ж/Ж), тогда как вылов животных обитателей сказывается неблагоприятно через типы Ч/Ж и Ч/(Ж/Ж). Попытки к сохранению путём восстановления некоторых биогеоценозов можно отнести также к Ч/Ж, только если они не направлены на восстановление и создание среды. Остальные изменения имеют различные направления и изменяющие факторы, поэтому рассмотрим их в таблице.

Таблица. Основные виды неблагоприятного воздействия на прибрежные биогеоценозы²

Тип биогеоценоза (экосистемы)	Воздействие	Тип воздейс-твия	Направ-ление воздейс-твия	Общая оценка изменения
Морские травы	Загрязнение воды минералами и питательными веществами («эвтрофикация»)	Ж/Ж, Ч/(Ж/Ж)	-	Уменьшение до 7% в год. С 1945 потеряно около 1/3.
	Заболевания и вредители	Ч/(Ж/Ж)	-
	Ухудшение качества воды	С/Ж	-
	Повышение температуры воды	С/Ж	-
	Ускорение отложения осадков	Ч/(С/С)	-
	Повышение уровня океана	С/С	-
	Непосредственное влияние людей	Ч/С,Ч/Ж	-/+
Мангровые леса	Наводнения, цунами	С/Ж	-	16% находятся под угрозой исчезновения, разрушено 35% с темпом около 2% в год с 1980-х гг.
	Заболевания и вредители	Ч/(Ж/Ж)	-
	Ухудшение качества воды	С/Ж	-
	Повышение температуры воды	С/Ж	-
	Непосредственное влияние людей	Ч/С,Ч/Ж	-/+
Морские марши	Загрязнение воды веществами	С/Ж	-	В Новое время разрушено около 25%
	Загрязнение воды минералами и питательными веществами	Ж/Ж, Ч/(Ж/Ж)	-
	Изменение видового состава	Ж/Ж	-
	Повышение уровня океана	С/С	-
	Замедление отложения осадков, устройство дамб	Ч/(С/С)	-
	Повышение температуры воды	С/Ж	-
	Непосредственное влияние людей	Ч/С,Ч/Ж	-/+
Водоросли	Загрязнение воды минералами и питательными веществами	Ж/Ж, Ч/(Ж/Ж)	+/-
	Механические повреждения земснарядами (дноуглубление и пр.)³	Ч/С,Ч/Ж	-
	Распространение морских ежей (по тем же данным)	Ж/Ж	-
	Непосредственное влияние людей	Ч/С,Ч/Ж	-/+

Как видно из таблицы, существует большое разнообразие неблагоприятно воздействующих явлений, и все из них так или иначе связаны с деятельностью людей. Если повышение температуры и уровня воды в океанах в ближайшее время невозможно изменить, то их можно принять в качестве неизменных направлений воздействия. То же самое касается и наводнений и цунами. Хотя возможно отчасти можно изменять уровень воды путём создания дамб, но вероятно подобные мероприятия в большинстве случаях будут слишком дороги и сами по себе приведут к большим выбросам углерода в атмосферу. Из воздействий вида С/* остаются таким образом изменение качества и загрязнение воды, а также и отложение осадков. Эти воздействия обычно связаны с той или иной деятельностью людей и поэтому могут быть уменьшены, хотя в целом они могут являться следствием других процессов. В отношении загрязнений поэтому необходимы повсеместные и непрерывные наблюдения. Другие же процессы могут потребовать системных, а часто и политических, мер: например излишнее использование земель или вырубка лесов (приводящие к разрушению почвы и соответственно её смыванию в океаны, прибрежные области). В некоторых же случаях, таких как дноуглубительные и другие инженерные работы просто необходимо составление подробных количественных планов воздействия на среды с последующим наблюдением для предотвращения возникновения положительного углеродного следа в том числе и как следствие косвенного воздействия на прибрежные биогеоценозы через изменение среды.

Другие направления воздействия включают в свой состав элементы жизни и поэтому с одной стороны требуют тщательной проработки, выявления всех возникающих связей, а с другой стороны по-видимому могут иметь доступные точечные решения. Например, росту мангровых лесов могут способствовать посадки и временное устранение их вредителей, но насколько они окажутся жизнеспособными в долгосрочном отношении будет зависеть от формирующихся биогеоценозы, в которых другие виды жизни являются конечно же важной частью. Тем не менее люди осуществляли на протяжении истории серьёзнейшие изменения на виды жизни, такие как борьба с комарами, осушение болот, последствия которых начали понимать только недавно. Но сегодня времени на дальнейшие эксперименты осталось катастрофически мало. В целом если борьба с заболеванием, вредителями и принятие мер по снижению загрязнения водорослями окажутся не слишком затратными и не будут содержать очевидного вреда для соответствующих сред и биогеоценозов, то их следует одобрять.

Человеческие придумки

Выше мы рассмотрели основные отрицательные направления воздействия, которые человечество должно стремиться уменьшать, но люди также оказывают и положительное воздействие. Люди предпринимали уже несколько попыток восстановления морских биогеоценозов, а иногда деятельность людей приводит к появлению новых и росту существующих. Так в Новой Зеландии известно формирование новых мангровых лесов (вероятно вследствие увеличения наноса осадков), правда их судьба оказалась под вопросом и рассматривается по соотношению воздействия на другие полезные системы, место которых стремятся получить мангровые леса. Другим важным воздействием является увеличение притока питательных веществ из речных вод. Так, было показано, что мангровые леса способны справляться с увеличением притока веществ, перерабатывать их без роста выбросов углекислого газа. А морские травы и вовсе научились удобрять с помощью установки гнёзд для птиц. Но в этом случае в первое время вновь образованные морские травяные поля отличаются от своих естественных соседей, хотя со временем приходят к близкому естественному состоянию в плане видового разнообразия. Из попыток восстановления известны и посадки мангровых лесов в Эритрее, Сенегале, Китае и лесов водорослей в Южной Корее, на Филиппинах и около Тасмании. После того как вследствие уничтоженных мангровых лесов на о. Ява усилились наводнения и разрушение почвы был начат проект по восстановлению мангровых лесов и возведению барьеров из бамбука, а затем и пластиковых труб, наполненных бетоном. Около рукотворных барьеров образуются отложения, в которых задерживаются семена мангровых растений, таким образом они в случае успеха восстановят свою область обитания.

Как видно из схемы в каждом случае предпринимаемые изменения сказываются на общем состоянии биогеоценоза. Если речь идёт о новых посадках лесов из водорослей или мангровых деревьев, то мы имеем дело с новыми ландшафтами, которые могут приходить на место пустынных или опустыненных областей. Но и в этом случае не стоит забывать о разнообразии видов и сопутствующих природных взаимосвязях за пределами накопления углерода. Если же мы говорим о расширении или улучшении области существующего роста прибрежных трав или лесов, то в этом случае требуется прежде всего оценить общие происходящие изменения в данной среде и данном биогеоценозе. Например, если для восстановления мангровых лесов используются барьеры или металлические бочки с удобрением, то тем самым осуществляется как создание искусственной среды Ч/С и/или непосредственно размещаются формы жизни Ч/Ж. Чем меньше требуется воздействий как с барьерами — тем больше вероятность, что такая система продолжит естественное развитие. Поэтому если достаточно лишь восстановить барьер для роста мангровых лесов или поместить камни основания для закрепления лесов водорослей, то вновь образованная область жизни имеет больше шансов на долгосрочное процветание по сравнению той, когда также необходимо добавлять удобрения или бороться с вредителями. В любом случае общая оценка должна складываться согласно схеме как из направлений непосредственных воздействий (Ч/Ж, Ч/С), так и опосредованных (Ч/(Ж/Ж), Ч/(С/С)), а также и на уровнях среды и жизни — их внутренних и взаимно направленных воздействиях.

Что дальше?

Уже более десятилетия идут разговоры о создании системы квот на синий (голубой) углерод, которая бы позволила защитить наиболее подверженные угрозе разрушения марши и мангровые леса. Ранее существовали проекты в области восстановления мангровых лесов, которые проходили сертификацию по установлению эквивалентности с углеродными кредитами (то есть правами на выброс в атмосферу углерода). И в этом году наконец появился и проект, стремящийся превратить выполненные действия по сохранению в элементы финансовой системы, в области прибрежной травы. Речь идёт о восстановлении 3600 га полей прибрежных трав около Вирджинии с помощью 70 млн. семян. По произведённым подсчётам новые поля позволяют поглощать около 500 кг углекислого газа на га в год. Таким образом, остаётся лишь запустить некоторый механизм, который бы позволил получить возмещение в виде ценности углеродных кредитов, конечно же с желательной оценкой того, какая доля из накопленного углерода будет по оценкам удалена из углеродного цикла хотя бы на десятилетие (поскольку трава растёт и отмирает довольно быстро в отличие от мангровых лесов). В любом случае координатор деньгизации проектов в области синего углерода «Virgin» выпустил пока соответствующих кредитов для эквивалента 1 млн. тонн углерода. В отношении прибрежных маршей и морских трав требования были выпущены относительно недавно и теперь вероятно существует не менее 20 проектов, которые стремятся к оформлению соответствующих кредитов. Новое начинание пытается учесть ошибки, которые ранее допускались в отношении продажи углеродных кредитов, такие как вырубка одних растений для посадки других за кредиты или завышенные оценки снижения выброса углерода. Но избегание таких очевидных злоупотреблений — это только половина дела. Ещё важнее было бы оценить не только достигаемые преимущества, но и общее воздействие на среды и биогеоценозы как схематически было изображено выше, потому что любой проект, вторгающийся в природу как минимум разрушает сложившийся на данный момент ландшафт, даже если на первый взгляд он кажется пустыней — наверняка его заселили уже те или иные жители.

Есть и положительные стороны в наметившемся процессе роста внимания к синему углероду. Например критически рассматриваются эффекты от увеличения площади маршей, поскольку по крайней мере часть из них склонна к выделению метана, который может свести на нет все попытки отвлечения диоксида углерода. Соответствующих многолетних наблюдений и данных пока нет и их получение требует длительного времени и в буквальном смысле работы в грязи. В этом отношении путь вполне правильный, хотя можно было бы озаботиться некоторой автоматизацией сбора данных. Но с осторожностью следует воспринимать энтузиазм в области морских водорослей, ведь сами по себе они конечно способны вобрать некоторый объём углеводородов, но не очень ясно насколько долго и куда он в конечном итоге попадает (последнее правда явно упоминается в указанном выше источнике). Вместе с тем ключевым вопросом остаётся вопрос оценки и собственно эквивалентности выбросов углекислоты и углерода, который некоторым образом поглощается в биогеоценозах. Ведь с одной стороны природа — не промышленный склад, да и на любом складе товар может лежать не десятилетия. Что касается собственно углеродных кредитов то фактически оказывается, что оценка и придание эквивалентности происходит на основе одной из черт биогеоценозов (экосистем) — способности улавливать и накапливать углекислоту и её парниковые эквиваленты. Поэтому собственно ценности разнообразия, ценности ландшафтов и природной красоте остаются лишь обрывочные значения. Конечно, можно считать что сегодня нужно решить по крайней мере одну проблему — проблему собственно температурного баланса на планете, но даже если мы её решим не Пирровой ли окажется победа в условиях практически уничтоженного разнообразия, видов, то есть самой жизни какой она ещё успела сохраниться сегодня в оставшейся части биогеоценозов?

Примечания

1В зависимости от того, какого цвета Вы представляете себе море-океан. Я привык к выражению «у синего моря».

2Если не указано иное составлено на основе статьи о синем углероде в Википедии (англ.)

3По данным статьи о морских водорослях (англ.)

Спасение черепах

jenya — Sat, 21 Mar 2020 11:57:00 GMT

Спасение черепах — дело рук самих черепах. Хотя какие у черепах руки, скорее ласты, хотя и руки — это производная от ласт, точнее плавников, поэтому в лингвистическом отношении можно сказать и так, если принять означаемое не в прямом соответствии к означиваемому как объекту, а через посредство некоторого кода присвоения поговорочного метасмысла, тем более что «утопание» для черепах и других морских животных в виде выбрасывания на берег может быть связано как раз с загрязнением и изменением среды. Если проблема заключается всего лишь в неправильной работе рецепторов — она ставит виды под угрозу вымирания. Хотя в отношении вымирания сложно установить какую-либо связь, поскольку мы просто не можем оценить всех происходящих процессов в с каждым видом на уровне отдельных элементов организма, внутренних действий, таких как восприятие отдельных частиц микропластика. Да мы и сами не ощущаем, как потребляем каждый день сотни этих частиц, да и не стремимся ощущать, поскольку у людей в большинстве даже в беднейших странах слишком хорошие условия много еды по сравнению с дикими животными. Но не стоит полагаться только на действие SARS-CoV-2 (вызывающего короновирусное заболевание 2019 года (англ. аббр. COVID-19)), который способен сократить излишнюю хозяйственную деятельность, сэкономить ресурсы, расширить применение электронных средств взаимодействия, освободить время для творчества. Мы можем также рассчитывать на исследования воздействия различных сред и веществ на организмы животных и человека, на биогеоценозы или «экосистемы», по крайней мере в отношении взаимодействия массовых веществ и видов под угрозой вымирания. Если мы изобразим это соотношение в виде таблицы, то она будет выглядеть следующим образом:

Таблица видов воздействия в «экосистемах» («биогеоценозах»)*

Виды жизни	Люди (Л)	Другие животные и растения, не находящиеся под угрозой вымирания (Жнув)	Животные и растения под угрозой вымирания (Жув)	Вымирающие виды (Жв)
Виды воздействий	Люди (Л)		Животные и растения под угрозой вымирания (Жув)	Вымирающие виды (Жв)
Жизнь (в .т.ч. люди)	Ж/Л	Ж/Жнув	Ж/Жув	Ж/Жв
Вещества и загрязнения	З/Л	З/Жнув	З/Жув	З/Жв
«Системы» и среды	С/Л	С/Жнув	С/Жув	С/Жв
Вирусы	В/Л	В/Жнув	В/Жув	В/Жв

*Подробнее я рассматриваю данную классификацию в статье «Виды воздействия на виды жизни».

В случае с частицами микропластика мы имеем дело с веществами и загрязнениями и наибольший интерес представляют ячейки З/Жув и З/Жв, то есть воздействие загрязнений на жизнь, находящуюся под угрозой вымирания по своей видовой представленности, также вымирающие виды. Но в отношении них по понятным причинам обычно сложно проводить исследования, поэтому вероятно обычно допускается некоторое обобщение или экстраполяция из области З/Жнув, то есть в отношении видов, не находящихся под угрозой вымирания в краткосрочной перспективе. Широко распространены аналогичные методы но в отношении переноса из ячейки З/Жнув на З/Л, если в категорию веществ и загрязнений включить лекарственные препараты, представляющие по сути тоже своего рода загрязнение — они проверяются на лабораторных или других формах животных. Если же мы разделим людей на условные множества «больных» и «здоровых», то здесь будут распространены различные методы — тестирование может проводиться как на «больных», так и «здоровых», но эти отношения будут определены скорее социальными регуляторами, на основе которых люди готовы участвовать в экспериментах после некоторого согласия. Подобным образом и медицинские средства, такие как противовирусные препараты, обычно сначала проверяются в области В/Жнув, чтобы потом пройти испытания на людях и получить широкое применение в области В/Л. Таким образом, классификация видов жизни может служить основой для рассмотрения развития проектов и организации цепочек действий, процессов, систем.

Что касается воздействий — то они могут иметь различные последствия для жизни и здоровья организмов, что в конечном итоге сказывается и на общем состоянии популяции. Но обычными проявлениями человеческой деятельности в отношении других форм жизни являются отрицательные: например, микрочастицы пластика ставят под угрозу жизнь различных организмов, «экосистем». Но следует понимать, что подобное значение критерия отрицательного или положительного воздействия весьма условно и обычно имеются различные последствия. Обычно можно оценить лишь последствия для отдельных действий или воздействие на продолжительное жизни, на вероятность выживания и т. п. Но процесс усложняется тем, что появление веществ воздействует не само по себе, а важным оказываются последующие процессы, происходящие в конкретных средах, поэтому нельзя прямо сказать, что например «что столько-то тонн пластика приводит к такому-то сокращению такой-то популяции». Чтобы отвечать на подобные вопросы нужен непрерывный постоянный и повсеместный сбор данных о различных веществах, видах, подобный тому, что осуществляется с помощью метеорологических станций, но по масштабу конечно гораздо более широкий. Пока же мы можем лишь делать весьма условные выводы о факторах, приводящих к изменению состояния популяций, например, на основе 4 групп предложенных выше (с учётом обобщения и экстраполяций, которые будут отличаться для каждой из групп). Тем ценнее исследования, проводящиеся непосредственно в отношении группы Жув или согласно классификации «Красных списков угрожаемых видов» группы у язвимы х таксонов (англ. VU, от Vulnerable). Например, недавно проведённое исследование воздействия микрочастиц пластика в отношении головастых морских черепах (лат. Caretta caretta), уязвимому виду[Pfaller и др., 2020].

Микропластик является своего рода метапластиком, который не проходит через системы означивания, либо проходит через них некорректным образом, что становится причиной опасности для жизни. И это важное обобщение можно распространить и на другие вещества, пищу, среды, природные «системы», также как социальные и культурные системы, хотя и с соответствующими поправками: восприятие через означивание для животных всегда несколько искажает действительность, поэтому могут создаваться весьма отрицательные последствия через усиливающиеся обратные связи — так что вид, попавший на путь вымирания затруднительно увести с него, по крайней мере без знания соответствующих обратных связей. Конечно, когда известно об исчезновении отрицательного фактора, такого как целенаправленное или побочное уничтожение со стороны людей, восстановление мест передвижения и обитания, то популяции могут начать восстанавливаться самостоятельно или с соответствующей помощью. Но в отношении мировых загрязнений и веществ проблему в ближайшем будущем человечество не сможет решить в отношении большей части веществ, так что как микропластик, так и угольная пыль продолжат ускорять отрицательные петли обратных связей, приводящие к сокращению продолжительности жизни видов или препятствуют их рождению. По данным исследования 2015 г. почти 700 видов морских обитателей испытывают воздействие пластика. Хотя для каждого из них влияние различно, но по крайней мере для некоторой части данные исследования воздействия на головастых черепах по-видимому применимы, поскольку они весьма просты: не простые частицы пластика вызывают ошибочное принятие пластика как еды, а обросшие «биоматериалом», таким образом, выдвигается гипотеза о важности обонятельного стимула в процессе оценивания животными объектов окружающей среды.

Что касается особенностей исследования, то оно имеет весьма очевидный бихевиористский подтекст: животные подвергаются воздействию некоторого стимула, заставляющего их действовать некоторым образом. Таким образом, подобные исследования можно в принципе провести со всеми видами, как подверженными, так и не подверженными угрозе вымирания, если они как черепахи могут быть отпущены обратно в природу, находятся временно в руках людей, либо же эксперименты могут быть осуществлены непосредственно в природе в некоторых зонах, в которых созданы соответствующие условия. Непосредственные исследования поведения будут оставаться полезными до тех пор, пока у нас не будет возможности сделать выводы непосредственно, например на основе модели животного с учётом основных механизмов внутреннего регулирования организма. Но собственно пока мы не до конца понимаем как осуществляется мышление исследования поведения будут иметь первостепенную важность. То же относится и к растениям, хотя их жизнедеятельность мы по-видимому понимаем более полно и поэтому можем непосредственно устанавливать как воздействуют те или иные вещества (удобрения, гранулы, пыль и т. п.). Но здесь мы обнаруживаем такое разнообразие условий, многие из которых затруднительное воспроизвести и контролировать, что приходится рассматривать поведение, но желательно по-видимому рассматривать поведение биосистемы, а не отдельных видов животных и растений. Но выше мы остановились на рассмотрении отдельных таксонах и видах воздействия, поскольку именно такие эксперименты проводятся чаще и выглядят более научно из-за возможности воспроизведения условий. Собственно для основного действия, которое осуществляют животные — добыча и потребление пищи — взаимодействие с другими видами обычно не важно, если конечно не переходить к долгосрочной перспективе, проблемам баланса внутри животного, растительного миров, а также к их микробиологической основе, а ограничиваться отдельным шагом биогеоценоза.

Итак, именно в подобном воспроизведении поведения по поиску пищи головастых черепах заинтересовались учёные для лучшего понимания воздействия микропластика, поскольку скопления пластикового мусора в океане способы оказать существенное влияние на сохранение популяции. Итоги исследования были представлены в статье под названием «Запахи от пластикового мусора в океане вызывают кормовое поведение у морских черепах» [Pfaller и др., 2020]. В исследовании приняло участие 15 особей 5-месячных черепах, помещавшихся в резервуар с водой. Они помещались в резервуар с водой, осваивались в нём, а затем подвергались воздействию воздуха над поверхностью воды, наполняемого запахами от 4 видов возможной пищи: «обросшего» пластика (пластиковой бутылки, разрезанной на 10 частей), корма для черепах на основе рыбы и ракообразных, чистой бутылки (также разрезанной на 10 частей) и деионизированной воды — последние две субстанции являлись контрольными образцами. Черепахи осваивались в резервуаре, затем начиналась подача ароматизированного воздуха, они всплывали и принюхивались, при этом измерялось, сколько времени над поверхностью они принюхивались. В результате было установлено что запах обросшего пластика привлёк внимание не меньше, а судя по графику даже немного больше, чем запах корма. Результаты же времени принюхивания к контрольным образцам были предсказуемо на полпорядка меньше. Логика эксперимента основана на предыдущих исследованиях, в которых была установлена связь такого принюхивания для хищных черепах с началом охоты, поиска скоплений еды. Ещё одной гипотезой является важность зрительного канала (подобные гипотезы существуют как альтернативные поскольку видимо пока нет подробного описания процесса кормового поведения головастых черепах с разбивкой задействованных каналов получения информации со снятием и расшифровкой энцефалограммы, но логика подсказывает, что оба канала восприятия важны для охоты, но для разных стадий они используются по-разному, поэтому для стадии инициации кормового поведения действительно обонятельный канал выглядит предпочтительным, что в принципе справедливо для большинства хищников). Соответственно логика состоит в том, что именно запах пластикового мусора может привлекать черепах в его скоплениям, а также к поглощению частиц, что таким образом замещает процесс охоты, приводит к непроизводительной трате времени черепахами, ставит под угрозу их жизнь

Конечно к подобному исследованию возникает множество вопросов, например, почему не использовались в качестве контрольных образцов какие-либо другие запахи, почему не были выбраны более низкие концентрации, отражавшие бы более правдоподобно слабый запах, который должен соответствовать удалению черепах от добычи в момент инициации кормового поведения и т. п. Но всё же полученные результаты влияния запаха важны и сами по себе в любом случае, поскольку он подтверждает некоторую заинтересованность черепах в пластике, то есть в добыче, которую они себе могут представлять вместо пластика. Если мы допустим, что вывод о нарушении кормового поведения головастых черепах из-за запах пластика верен, то возможным способом будет снижение распространения такого запаха, либо изменение пластика таким образом, чтобы на нём скапливалось меньше организмов — тогда возможно информационные системы черепах перестанут ошибаться и даже если нам не удастся быстро отказаться от пластика, небольшое изменение технологии его производства потенциально может сохранить миллионы жизней животных и десятки находящихся под угрозой видов.

Что касается воздействия микропластика на людей, то можно даже составить список стран по потреблению частиц микропластика как показатель некачества жизни, если допустить преимущественно вредное воздействие потребления пластика на организм. Так средний житель США потребляет по оценкам от 258 до 312 таких частиц в год. Но оценки степени воздействия на организм произвести сложнее, для этого нужны многолетние наблюдения и соответствующие условия: с пластиком в разном количестве и без пластика при прочих равных факторах. Критические значения можно оценить по результатам наблюдения за группами риска, например, за сортировщиками пластика, но при этом нужно тщательно сопоставлять прочие факторы Но в этом случае мы получим представление о конкретных видах микропластика, поэтому для общего представления потребуется множество различных условий. Но людей можно в любом случае информировать непосредственно в отличие от черепах, для которых можно лишь косвенно изменять петли обратных связей в их жизненных процессах. Характер такого информирования должен включать места скопления микрочастиц пластика, оценку направлений его проникновения, концентрации в основных средах, в которых существует или планирует существовать каждый человек.

Подробнее соотношение видов воздействий и видов жизни я рассматриваю в соответствующей статье «Виды воздействия на виды жизни».

Упомянутые источники

1. Pfaller J.B. и др. Odors from marine plastic debris elicit foraging behavior in sea turtles // Curr. Biol. 2020. Т. 30. № 5. С. R213–R214.

Зависимости: итоги

jenya — Wed, 14 Aug 2019 18:39:35 GMT

Вчера завершился в своей внутренней взаимосвязи небольшой цикл заметок, в котором многие проблемы современности были рассмотрены через призму крайностей зависимости-независимости, которая оказалась весьма любопытной в своей всеобъемлемости:

Зависимости: сферы

Флуктуации зависимостей

Зависимости: город

Зависимости: таблетки

Зависимость от независимости

Начиналось рассмотрение с разномаштабных представлений, что выразилось в понятии сфер: это как космические вместилища, так и общественные влияния, а кроме того и наши собственные представления, где мы можем строить независимость установлением границ, а границы - и есть определения сфер. Здесь и возникает проблема, которая широко рассматривается при анализе систем: открытые ли они или закрытые, как выбирать границы, градиенты, правила.

Затем была предложена концепция флуктуации зависимостей, которая явилась своего рода противопоставлением попыткам детерминистского толка определить всё или найти один точный метод борьбы с чем-то или преодоления чего-то. Вместо этого стоит пытаться искать пути мышления, которым мы следуем и которые мы забываем. Возможно зависимости живучи из-за своей цикличности, а ещё больше из-за наличия общественных условий, что было рассмотрено далее через призму города и таблеток. Город, лекарства, электронные устройства как таблетки - всё это материальные проявления духовного опустошения, но это не проявления заболевания, это и есть части заболевания, которое подобно опухоли, которую невозможно вырезать. Вместо старых подходов мы ждём новых чудодейственных средств, которые будут искать отдельные элементы, перепрограммировать наши клетки или даже редактировать их код. Так и с зависимостями нужен множественный но точный и точечный удар. Но зависимости мы по крайней мере можем выявлять и осознавать, для этого и был проведён этот анализ. Лечить или делать что-то другое дальше - вопрос философский, к нему я наверно обращаюсь в заключительной части, говоря о независимости как зависимости.

Независимость сама по себе есть отрицание зависимости, поэтому формирование зависимости и от неё должно подвергаться и самоотрицанию. Но видимо в силу абстрагирования это сделать не так-то просто, особенно для ложного сознания или сознания, не увлечённого распредмечиваниями, деконструукциями. Возможно самые сильные зависимости скрываются в нашем речевом построении, поэтому и сама теория постструктурализма может оказаться продуктивной для дальнейших исследований. Текст не есть жизнь, но именно поэтому он может быть независим, он может быть независим словно дитя человеческое, обретающее уникальное существование. Но материально текст как произведение фиксирован, чего не сказать о его прочтении, которое может быть также как зависимым, так и независимым. Например, такой текст как конституция государства сам постулирует независимость, но устанавливает основополагающие зависимости. Но всё же проблема и состоит в том. что даже такие важные тексты не постулируют проблему независимости как таковую. Эту проблему я и попытался восполнить через цикл о зависимостях постановкой декораций, на которых могли бы сыграть и зависимость и независимость. И что удалось подытожить - это по крайней мере осознание первостепенной важности зависимости от независимости как основы для множества общественно-политических теорий, в которых возможно эта проблема явно рассматривается не всегда.

Словно наступающая ночь, что открывает звёздное небо, устанавливает определение для зависимости от звёзд, которое я бы стал отрицать через противоборство астрологам, зависимость порождает саму себя, порождает возможности для системной динамики, для анализа и синтеза, для рассмотрения самих себя через собственное зрение. Где мы и где звёзды - зависимость как всегда в этом абстрагировании, которое не обязательно моральный закон, но закон об обретённой неизбежности собственного единства, достигаемого на границе отказа от собственности, от себя. Встать на границу зависимости легко словно на линию падения водопада, но иногда мы оказываемся под водопадом. Кажется, что вот она зависимость обрывается и появляется, но мы не знаем где мы: вверху или внизу. Зависимость как потоки водопада иногда лишь приносят камни, но медленно изменяют ландшафты нашего мышления. Важно определить течение этого потока и если для водопадов физических изменить поле гравитации пока сложно, то в нашем мышлении это вполне нормальный закон для бытийствования.

Органический организм

jenya — Wed, 20 Mar 2019 19:11:46 GMT

Обсуждения относительно практики здорового питания заходят в тупик: регулирующие и сертифицирующие органы говорят, что мы в начале пути, что "органические" продукты стоят дороже, но в силу покупательной способности населения большинство не может себе это позволить. Деловая сфера видит впереди преграды и затруднения, а в своём выборе они парадоксальным образом вынуждены отказываться от технических и правовых общественных институтов, призванных для обеспечения эффективного контроля качества. Затем обсуждение заходит в тупик, когда люди разделяются на сторонников одних или других диет и приходят к неосуществимой истине о том, что нельзя есть не только мясо, но и растения. Действительно мы должны знать, что растения также общаются между собой и способны испытывать эмоции, хотя об этой сфере мы знаем намного меньше, чем о животных, но всё же такие исследования есть, в которых показана, например, передача сведений об опасности через корневую систему от одного растения к другому. И мы должны знать, что растения наши родственники и их генетическая структура близка нашей.

И исходя из осознания этого мы можем переосмыслить наше потребление и переключиться от разделения продуктов на растительные и животные, а также на органические и неорганические на ещё более строгую классификацию: на возобновляемую пищу и невозобновляемую по аналогии с источниками энергии, запасы которых либо не уменьшаются, либо извлекаются из-под земли практически без возмещения. Возобновляемая пища в естественной среде соответствует получению продуктов из неё без сокращения запасов. Например, можно собирать кедровые орехи и чернику практически без вреда для её распространения, ведь тем самым мы не лишаем жизни ни кедр, ни черничный куст. Также мы можем собирать и заваривать ветки, листья, еловые лапы, сохраняя жизнь растениям. При этом мы даже можем способствовать их развитию, если будем обрезать их подобно сельскохозяйственным культурам, формируя крону, убирая слабые ветви. В более слабой трактовке к возобновлению можно отнести сбор грибов и даже вырубку леса, хотя в этом случае мы можем считать лишение жизни отсутствием её возобновления. Но в тоже время мы можем срубать умершие деревья, а значит не претендовать на распоряжение их жизнью. Для животных возобновляемая пища по-видимому означает в первую очередь также сбор продуктов без лишения животных жизни, например яиц и молока. В идеале при этом содержать животных в естественных условиях. Если же мы говорим о сельском хозяйстве, то в рамках концепции возобновления оно должно напоминать для животных отличие жизни в городах от жизни в деревне, причём возможно даже предоставлять право животным выбора того, где они предпочитают жить: на ферме или в лесу. Таким образом, мы сохраняем жизнь животным и вступаем с ними в партнёрство и диалог, обеспечивая возобновление и развитие как них и себя, что приближает нас к реализации сильной концепции устойчивого развития, в которой люди должны стремиться к совместному развитию с природой, а не только сохранять возможности для своего развития и заботиться о том, чтобы условия окружающей среды не мешали ему.

Итак, возобновляемые источники пищи, если мы точнее обозначим источник процесса потребления возобновляемой еды должны с одной стороны не приводить в частности к неблагоприятным последствиям для жизнедеятельности иных живых организмов, чем человеческие, а с другой стороны способствовать гармоничному существованию экосистем. Мы не должны вмешиваться и перестраивать естественные процессы организма Земли, как и свои внутренние процессы, в которых одни животные питаются растениями, третьи участвуют в контроле численности первых. В конце концов мы не знаем пока всех особенностей подобных процессов, но даже если бы и знали - это эти знания нам бы не помогли сохранению видов, ведь мы встаём перед другими вызовами: исчезновением лесов и морей и замещением их пустынями. Конечно, и пустыни являются частью жизни природы, мы не можем превратить мир в замороженное тесто или замедленное кино, но мы можем сделать наше собственное потребление настолько безобидным для природы, что действительно практически не будем оставлять на ней следов, а для этого в первую очередь нужно не оставлять следов, наносящих ей и организмам смертельные раны. В сущности мы ухудшаем её состояние не столько именно пищей, сколько и промышленной и транспортной деятельностью изменяя химический и температурный режим, загрязняя все среды пылью, пластиком и т.д. и т.д. Но ради сельского хозяйства люди замещают большую часть природных систем. Они просто их уничтожают, чтобы вкусно и относительно недорого есть. И они лишают себя права общения с природой, с её системами, права дышать и существовать рядом с ней. Кто-то будет идеализировать социальные проекты или получение идеально чистого и безопасного продукта, настаивать на необходимости выбора продуктов и диет. Но питание - процесс иной конкуренции, в которой замещение одних продуктов другими во многом всё же действительно определено нашим отношением к еде. Пересмотрев это отношение мы должны обратиться до самых корней, до жизни тех, кто предоставляет нам свою часть. И на этом пути мы пройдём от общения с курочками и коровками до объятий с кедрами и поглаживаний черничных кустов. Стоит задуматься о том, что и травоядные животные не так безобидны в своей видовой диете: они едят живую и сочную траву, но могут есть и высохшую. Возможно и нам стоит дождаться, когда трава высохнет, а деревья замрут в стойке угасания, когда жизненные соки перестанут течь по их жилам. Но фрукты ждут, когда же в них проникнет жизнь, когда они выполнят свою цель распространения собственного вида в семечках. Конечно, мы лишаем растения и животных их цели существования, но и это поправимо: стоит присмотреться к тому, что мы можем брать, к тому, как животные и растения гармоничнее будут жить, и тогда мы определим, что мы должны есть.

Конечно, можно себе представить и иное будущее, в котором люди не изменяют своих привычек, но начинают массово выращивать мясо из пробирки, всё больше распространять воздушное орошение и превращать фермы в пансионаты для животных. Но в таком будущем у природы возможно будет тоже своё место, но в этом случае наши дороги с ней разойдутся. С другой стороны, мы можем стремиться к развитию вместе с природой и тогда мы должны забыть о сельском хозяйстве в том виде, как мы его знаем, а лабораторные исследования по выращиванию мясной ткани оставить лишь для понимания сущности природы и возможной замены органов. Ведь что такое лабораторное мясо, которое не бегало, не радовалось жизни? Что такое растения, запертые в коробках гидропонных систем и роботизированной обработки и сбора? Это наше порабощение природы. Но мне всё же видятся кедровые и ореховые леса будущего, с которых происходит автоматизированный сбор плодов, так что продукты становятся возобновляемыми и недорогими, полезными и безопасными. Люди заботятся и расширяют природные экосистемы и продолжают развитие, которое перерастает в нечто большее. В любом случае уже сегодня мы можем заменить чай еловым отваром или сбором иван-чая, ведь проблема в сущности в том, что люди превращают продукты и их вкусы в моду, что упрощает выбор и их осознание, а отказ от общепринятых норм требует личной работы и дисциплины и возможно открытости к исследованиям на протяжении всей жизни в окружении природы.

ПС

При составлении таблицы с классификацией возобновляемой/невозобновляемой пищи столкнулся с дилеммой: семена, овощи, икра, яйца могут быть оплодотворёнными и тогда потенциально приносить потомство, в этом случае мы сохраняем цель жизни животных/растений к продолжению рода. Но с другой стороны человек заменил естественный отбор искусственным, поэтому в принципе в текущем виде селекция подлежит пересмотру, чтобы производить возобновляемую с точки зрения общего значения жизни пищу. С другой стороны мы могли бы считать возобновляемой наоборот неоплодотворённые яйца и огурцы, мандарины без семян, поскольку в этом случае мы вроде бы как не участвуем в процессе продолжения жизни, поскольку выведенные нами сорта итак не могут продолжить жизнь сами по себе. Но я всё же склонен считать необходимым пересмотр отношения к отбору, а то, что орехи и фрукты сохраняют возможность к размножению не лишает нас права называть их возобновляемой пищей, поскольку мы едим не организм, не жизнь, а лишь форму для её начала, но при этом мы можем оставлять наиболее сильные и способные к выживанию икринки и орехи, как это и происходит в природе. Возможно в этом новом определении отбора и заключается ключ к устойчивому развитию.

Таблица возобновляемой пищи

Животного происхождения

Растительного и подобного происхождения

Возобновляемая пища

Молоко;

яйца, икра (оплодотворённые, если отбирается часть для продолжения видов)

Орехи, фрукты, овощи (если оставляют семена и потребляются только неподходящие для развития)

Водоросли, если собираются не полностью

Грибы, если рассеивают споры из корзин

Ветки, листья

Невозобновляемая пища

Мясо, рыба, птица

Всё выше перечисленное, если не отвечают критериям возобновляемости

Живые деревья, травы целиком

Зелёные друзья

jenya — Fri, 22 Feb 2019 22:04:02 GMT

Недавно британский ~~учёный~~ исследователь Томас Кроутер (Dr Thomas Crowther) (выступив правда от лица Швейцарской высшей технической школы Цюриха, ETH Zurich) предложил решать проблему всемирного потепления зелёным и живым способом: тот углекислый газ, который отравляет и переполняет атмосферу (и приводит к усилению «парникового» воздействия, рискуя перегреть планету), можно весьма удачно закрепить в растительных тканях деревьев, которые необходимо высадить где-нибудь на свободных площадях планеты в количестве примерно равном 1,2 триллиона штук. Ну что ж, сама по себе идея не новая — уже с 2006 года действует кампания ООН по высадке деревьев, благодаря которой удаётся высаживать уже десятки миллиардов деревьев. Собственно Томас Кроутер и выступает консультантом для этого начинания. Но новая цель в 1000 раз больше прежней (кампания называется «Миллиард деревьев»). И это прекрасная возможность обеспечить безбедное существование человечества. Только вот беда: в этих абстрактным подсчётах и анализах снимков земли с целью выявить подходящие места для высадки деревьев не учтён собственно пресловутый человеческий фактор. С одной стороны не в подходящем месте посаженные деревья (а саженцы видимо удобнее сажать вдоль имеющихся дорог) рискуют стать жертвой ушлых лесоторговцев, а с другой стороны целые правительства уже находят удобный предлог для того, чтобы сохранять свои грязные производства. Так, правительство Австралии решило не изменять добычу угля и не отказывать от выработки электроэнергии на угольных станциях, а вместо этого восстановить леса. Так отмечается, что новые лесопосадки уже к 2030 году обеспечат улавливание 18 млн тонн CO² в год, всего же Австралия выбрасывает 500 млн тонн эквивалента углекислого газа. Не правда ли, чудесные расчёты? Какие-то 5-10 летняя поросль будет улавливать чуть ли не 5 процентов всего выбрасываемого на континенте углекислого газа? Поистине воплощение такого проекта способно повлечь награждение Нобелевской премией мира. Как говорится и ~~углепромышленники~~ волки сыты и ~~эндемики~~ овцы целы. Только вот при нынешних возрастающих потребностях придётся высаживать деревьев больше и больше, так что место кончится или поливать выйдет дороже или срубят быстрее..

А что считает Томас Кроутер по этому поводу? А он уже подсчитал количество деревьев и определил ранее, что их приблизительно на планете 3 триллиона и они закрепляют в своей биомассе 400 кигатонн (400 миллиардов тонн) эквивалента углекислого газа. И следовательно, прямым логическим ходом мы получаем, что если деревьев станет на треть больше, то будет закреплено из атмосферы ещё порядка сотни гигатонн CO². А по его подсчётом столько деятельность человечества выбрасывает в атмосферу за целых 10 лет! Но много это или мало? Если учесть, что за 10 лет кампании «Миллиард деревьев» удалось высадить около 16 миллиардов, то совсем немного, ведь высадка новых деревьев потребует дополнительных ресурсов. С другой стороны это может быть весьма дешёвый способ относительно техногенных предложений по промышленному извлечению углекислоты из атмосферы. Но стоит помнить, что деревья деревьям рознь и леса различаются по своему качеству, что по снимкам из космоса видно не всегда. А между тем деревья растут не десять, а десятки и сотни, даже тысячи, лет. Получается, что за 10 лет они вберут в себя только незначительную часть CO². В любом случае начинание весьма благое, правда намного более сложное и долгосрочное, чем можно представить для подобных холистических подходов. Либо британец лукавит, либо действительно верит в новые виды генномодифицированных деревьев, которые будут вырастать за 10 лет до размеров 100-метровых секвой. А потом из них можно строить дома, либо они упадут превратятся в землю, где и будут хранить углекислоту, которую люди продолжат выбрасывать (желательно конечно же, чтобы они только не начали гнить, поэтому выращивать лучше в засушливом климате, а потом пропитывать от гниения, насекомых и возгораний). Что-то в этом есть, может быть всё же плодородной земли и эффективных экосистем будет больше, конечно, если правительства не начнут сохранять и другие отрасли вслед за угольной под прикрытием высадки деревец. Ну а то, что каждый человек может посадить по несколько сот деревьев сомневаться не приходиться — главное чтобы тот же средний человек их не вырубал быстрее при этом.

Изучение языка

jenya — Mon, 24 Dec 2018 17:47:15 GMT

Пока две статьи, стремящиеся к раскрытию различных подходов к явлению языка и речи: "язык как рассказ (и история)" и "язык как система", участвуют в заочном рейтинге прочтений, как и ответвление на основе литературного анализа, устремлённое к поиску идеала красоты, я с лёгкой руки (а точнее двух, приложенных к клавиатуре) ввёл в оборот несколько новых слов, таких как сонесогласне и кондиссенсус и сонесохранительство (кондиссерватизм), как и собственно диссерватизм, призванный дополнить в паре крайностей явление консерватизма.

Тем временем я предложил также различные иные трактовки и возможности для рассмотрения: язык как пустыня, совсем не оригинальный, но всё же в ином прочтении язык как структура - и её частное воплощение - формализм. Были рассмотрены и другие вопросы, например, теория подстановок позволяет говорить о языке как подстановке, наблюдение и удивление - также чем не язык?

Но конечно, самым весомым дополнением к рассмотрению языка как системы можно считать изучение принципа абстрагирования, хотя он скорее показал ограниченность такого восприятия. История же раскрывается в пространстве и во времени, ибо что такое история, если не образ жизни (кстати об образе, его беспорядочности и холодильнике речь зашла также). Наконец, на примере науки и её языка была показана возможность рассмотрения языка и как истории, и как деятельности, и как института и даже как силы, искусства, веры.

На этом, думаю, тему языка можно считать временно закрытой, но исследования его применения и развития продолжатся, ведь нужно ещё изложить несколько недорассказанных историй и создать немало полезных и красивых систем. По крайней мере, можно прийти к заключению, что язык в различных своих проявлениях не имеет очевидной крайности, которая бы была ему противоположна, но напротив он сам соткан из различных крайностей и извивается словно лента, стремясь и стремясь в нескольких направлениях, хотя часто и однонаправленных. Кто-то посчитает это многомодальностью единого языка, другим же видятся совершенно различные языки. И действительно, языки и людей и животных и природы весьма сильно отличаются, но вот разве может быть различие в умении слушать и слышать друг друга?