Таким клиентам нравилось, что руководство курорта идет им навстречу и пытается восстановить «справедливость»

Ричард Талер

Мы можем определить труд прежде всего в качестве творчества не только как человеческого или общественного, но и планетарного¹. Но что такое творчество, можем ли мы его выделить в мыслительном процессе, значительная часть которого связана с внутренними и внешними блужданиями, с ключевым мыслительным процессом, построенном на той или иной форме зацикленности (рекурсии и фрактальности)? И тогда интересно, насколько можно считать то, в чём состоит почти вся мыслительная деятельность — случайные блуждания — трудом? И наконец как можно определить связанность внутренних и внешних случайных блужданий, а затем усматривать эту связь в планетарном масштабе? Возможно этот путь определения не слишком очевидный, но как представляется он наиболее логичен и последователен. Определив один или несколько участков пути целенаправленного ли проходимого или блуждающего, мы можем установить его элементарной единицей труда безотносительно к вкладываемому символическому значению, которое часто противоположно творчеству, но может быть и на нём основано, особенно в случае творчества составного². Можно конечно определить, что это особая форма культурного символизма, заключающаяся в отторжении самого понятия символизма, определить онтологию как отказ от самой классификации оснований, но такое определение будет во многом искусственно, поскольку основное значение блуждания часто заключается в самой случайности. Ключевым же вопросом является соотнесение случайного отрезка с теми участками прошлого и будущего, в которых он получает означенность, потому что без соотнесённости с окружающей мыслительностью блуждания бы никогда не были блужданиями. И в этом смысле «случайность» — это метафора, метафора, означивающая сам труд, так и его накопление.

Долгое время труд был определён фундаментальной топологической асимметрией перемещения до места труда общественного, так что к нему могла быть применена особая дробь рабочего пространства, подобная дроби для жилища, состоящей из символического (оформление) и функционального (архитектура) участия. Безусловно, эта исходная парадигма места была связана с природным источником, который когда-то определял разнесённость жизни и со-творчества с природой, как мы его рассматривали ранее. Но на сегодня труд всё больше выходит за пределы этой противопоставленности и к тому же всё больше появляется свидетельств того, что творческое участие осуществляется непрерывно как «на рабочем месте» так и «за его пределами», а точнее было бы сказать — и на рабочем и околорабочем путях. Действительно, «рабочие места» хотя и сохраняются, но становятся часто скорее формальными временными точками пересечения путей, либо требованиями бюрократических систем, хотя и продолжают оставаться своеобразными цехами по созданию символического и культурного выражения. Со стороны же природной включённости воздействие понимается теперь скорее повсеместным образом, связанным скорее с цепочкой происхождения физической и мыслительной, чем только приобретательной (поставочной). Но работодатели в большей части стран по-прежнему не могут вынести вопрос о том, следует ли сохранять рабочее место в качестве ежедневного и постоянного, на голосование самих работников, как и согласиться с требованием включения работников в состав «собственников» капитала как коммерческих организаций, так и государства (но часто они и не стремятся приблизиться к пониманию того, что значит для них капитал, ответственность и условность концепции частной собственности). Само же формирование представления о формировании культурного и символического управления как связанного с трудом является весьма неоднозначным как для иерархических, так и для более распределённых систем, поэтому к рассмотрению этого вопроса через призму пути мы и перейдём.

Будущий и прошлый труд

Интересно, что трудовая теория стоимости обычно рассматривается через соотнесение с трудом прошлым, уже произведённым, который благодаря соединению текущей деятельности множества рабочих, а также и управляющих ими инженеров, постепенно должен переходить с одних объектов на другие будто бы божественная искра, образуя действительно магическую действительность создания цивилизации. Но представление о множестве дорог показывает другую картину: передача сходится к накапливаемому сознательно или полубессознательно направляемому символизму из множества источников, каждый из которых действует как отдельное поле, как отдельный рынок, как обособленный путь, а деятельность определяется представлениями о производимых изменениях как в жизненных, так и технических системах. Способность принимать и включать в другие участки деятельности итоги труда других здесь также представляется нетривиальной трудовой задачей, причём как показывает статистика перемещения, ради приёмки товаров и услуг совершается большая часть перемещений. Повседневный труд же можно считать некоторым аналогом машинного труда по принципу обучения с учителем (по крайней мере так можно понимать дофаминовый цикл), то есть это самоприёмка деятельности, равно как в случае коллективного труда — приёма деятельности окружающих. В этом смысле часть средств производства нельзя отделить от работников и коллективов. Но культурные средства производства (как вкусы и поведенческие предпочтения, так и знаковые ориентиры) принадлежат как каждому, так и коллективам, а также растворены по всем обществам, по всему человечеству³, поэтому их отделение если и возможно, то должно приобретать специфические формы, зачастую в этом смысле сопоставимые с ложным сознанием. В этом смысле только отдельные крупные организации действительно могут быть названы владельцами культурного и природного капитала, однако его сущность в этом случае скорее искусственна. Если же мы представим идеальный путь естественного формирования культурных и природных символизмов, то они как поддерживающие и сопровождающие производство и мышление элементы самозарождаются в личном и коллективном труде различных отраслей, либо у профессиональных производителей культурных и символических благ, и затем распространяются через информационную приёмку. Однако значительная часть этой приёмки продолжает связываться с окончаниями и завершениями дорог: для магазинов и организаций это вывески, этикетки, стиль оформления для лесов — это таблички и пояснения рядом с достопримечательностью или тропой через лес (но это лишь иллюстрация символизма, в целом приёмка и передача культурных символов осуществляется в мышлении, даже если в обществе всё молоко продаётся или распределяется в стандартных стеклянных бутылка, это показывает культурный символизм коллективного производства без участия частной собственности, то есть это символ для общества в целом, также если на общественной дороге если нет символа, то следует видеть на месте его отсутствия символ государственного или муниципального образования).

Мне всегда представлялось, что определив некоторую целесообразную деятельность (или точнее можно сказать «действованность», «задействованность»), я мог создавать область творческого пути, открывавшуюся как «побочный» продукт, но который однако всегда был более значим, чем основной (как основной мотив это представление было созвучно ритурнели в понятиях Делёза и Гваттари: внутренняя мелодия становилась частью пути через бурю или долины, ведущие к вездесущности того или иного плато). Так и прохождение пути как ежедневные упражнения на открытом воздухе и воде противопоставляется функциональной физкультуре в залах или бассейнах, если они задействуют и упорядочивают особые элементы мышления. Раскрепощённая эстетика здесь может возрождать архетипический мотив или создавать новый ритмический рисунок. Но не до конца остаётся ясным была ли связана ритурнель со мной или с землёй, или же она была основой и значением пути? Ранее мы рассмотрели это в качестве двойственности пути, но это является и двойственностью труда. Или даже некоторой зацикленности, поскольку одна из вытесненных частей возвращается через творческое начало, вновь начиная, а может быть завершая трудовую деятельность.

Культурное сознательное движение было соединено с одним путём в прошлом, когда охота и собирательство могли проходить в разведанных и ежегодно почти повторяющихся путях, которые были лишь знаково и технически изменёнными путями, которые применяют и другие животные, но которые для людей были симолически связаны с песнями, ритмами, ритуалами. Но с появлением сельского хозяйства пути были соединены в своей множественности, поскольку если саванный или лесной путь мог обеспечить разнообразие через прохождение мимо множества видов пищевых и строительных источников (через которые могло двигаться всё племя как группа, но есть конечно и исключения, такие как быт неандертальцев с мясной диетой, который видимо по этим в том числе причинам не перерос в качественно новый разветвлённый путь, несмотря на поддержание границ популяции в изменяющихся природных условиях), то выбирая места длительных поселений люди начали планировать множество путей, через которые осуществляется взаимодействие устойчивое или же требующее периодической смены места поселения по мере обеднения окружающего места. К тому же появилось и разделение сельскохозяйственного и архаичного добывающего путей, которые дополняли друг друга и обеспечивали большее разнообразие, но требовали путевого планирования. Результаты труда перемещались, хранились и преобразовывались, образуя коллективное мышление, управлявшее каждым перемещением с помощью культурных знаков и способности создавать и управлять этими знаками.

Впоследствии эти системы превратились в формальные, опирающиеся на записи, отметки и правила, но это можно назвать на фоне самого путевого мышления лишь заметками на полях, в окружении самой способности продолжать путь и непрерывно изменяться. То есть государственные запасы зерна, золота, животных и воды стали сами началом новых возможностей для пути власти, но они в рамках общества остались переключателями пути, которые приостанавливали поток перемещения, жизни людей и их сообществ как плотина перегораживает реку и создаёт самоподдержание, противопоставленное случайности природы. Символически остаётся загадочным разрыв момента изначального созидания и последующего перемещения; получается, что основной труд, связанный с укреплением цивилизации, сосредоточен в перемещении, а не в непосредственном производстве, поскольку производство заключалось либо в почти естественном (природном) выращивании биологической массы (и в этом смысле связанный с ними труд можно считать столь же вспомогательным, как и перемещение до места обработки/поля), либо в ремесленном преобразовании материалов, и в относительно ограниченном мыслительном пространстве случайных блужданий, которое с одной стороны было сосредоточено в руках правящей группы, а с другой стороны случайное блуждание означало мыслительный и материальный путь для всего общество (и к тому же существует правдоподобная гипотеза о том, что древние мыслители часто были обязаны своим успехам перемещениям, таким как переезд или ссылка[Неаполитанский, 2025]). Значение перемещения сохраняется и на сегодняшний день, когда доставка и упаковка по крайней мере для потребительских товаров оказываются более существенными с точки зрения «добавочной» хозяйственной ценности, при создании промышленных объектов и товаров существенную часть занимает обеспечение, а с оформлением как промышленного производства, так и сферы услуг в отдельное функциональное поле значение собственно труда как личного вклада в перемещение ослабилось.

Кроме того, значительная часть труда происходит уже после перемещения «до конечного потребителя», поскольку последующие действия продолжают как физическое преобразование, более или менее эффективное, так и последующее возвращение к природе. В системном мышлении части создания и обслуживания разделяются и вероятно так удобнее и нагляднее представлять и организовывать инженерные и хозяйственные процессы, но это не соответствует символическому пространству культуры и общества, поскольку вычислительное устройство не существует без самого габитуса вычисления, техническое устройство в этом смысле — тот же блокнот, что и глиняная табличка, только с движущимися изображениями. Я имею в виду, что приобретённые товары, оказанные услуги (через включение в мысли, обсуждения, написание отзывов и т. д., но и через само финансирование будущего повторения услуг, потребляющих те или иные ресурсы через определённые пути движения и управления) приносят ту или иную физическую и символическую ценность в зависимости от того, как они входят в дальнейшую жизнь, как они сочетаются с другими благами, процессами, впечатлениями. И думать, что можно оценить полезность каждого переданного товара — будет большой иллюзией, хотя на этом и построен рыночный символизм, стремящийся выдать третий и 4 товары как за столь же полезные, что и первый (но иногда благодаря запасанию они действительно оказываются более полезными, если они не портятся, но это уже предмет отдельной символической игры, в которую играют все участники рынка, даже если этого не замечают, точнее сказать они играют в неё именно потому, что не замечают этого). Конечно более современное представление заключается в том, что цикл должен быть завершён (не в смысле действительном, но в символической принципиальной замкнутости, в действительности деятельность всегда означает приращение), хотя и не подобен природным циклам, и продавец ответственен за все последствия своей деятельности вплоть до разложения последней частицы кожи или пластика, но вероятно только не за все косвенные символические воздействия, которые помыслить гораздо сложнее, чем материальные (поэтому видимо определение цикличности и представляет довольно значительную сложность по сравнению с пищевыми цепочками, которые обычно можно с успехом наблюдать). Точнее будет говорить, что как производители и потребители, так и всё человечество ответственны за планирование путей и мыслительную организацию так же как за план микросхемы, предназначенной для устройств массового использования, или за сообщение информации о глубине переработки пластика корпуса вычислительного устройства. Но следует обратить внимание, что такая ответственность не может определяться фактом наличия рыночной системы, установками продавцов и покупателей, либо иной системы распределения, ответственность определяется участием потребителей в системе цивилизации, которая опирается на множество символических и прагматических путей. Кроме того, на сегодня сам факт проживания на планете становится очевидным обязательством жизни в планетарном общежитии как требующем ежедневного совместного труда по поддержанию порядка в этом общежитии (но с концептуальным представлением о порядке и того, как определить планетарную функцию справедливости существуют фундаментальные расхождения, несмотря на достигнутую формальную определённость физических границ и целей устойчивого развития), поэтому возвращение к охоте и собирательству становится само по себе невозможным (в смысле того, что он не снимает ответственности, не только потому что цивилизация проникает повсеместно, а потому что имеется некоторая осведомлённость и возможность участия в совместных преобразованиях действительности).

Готовность к труду

Кто-то может утверждать, что такую ответственность можно закрепить юридически, кто-то стремится укоренить средства самоконтроля на государственным и общественном уровне, однако и культурно и прагматически ответственность представляется через оценку возможностей для включения новых элементов в деятельность и планетарное состояние. Такое включение наиболее понятно с точки наблюдения людей и сообществ: это может быть действованием единичного «потребления» или точнее будет говорить «включения в деятельность» (будь то сбор даров природы, урожая или приобретение товаров с доставкой на дом), или массовым включением в жизнь сообществ, обществ и государств (когда происходит соответствующая деятельность, которую можно сравнить с перемещением группы, которая получает услуги совместно, а в отношении общества — это услуги, которые предоставляет государство, такие как инфраструктура, образование, безопасность и культура). С другой стороны, потребление осуществляется организациями или условными гиперсубъектами — на этапе как хозяйственного, так и общественного, природного производства, и может быть направлено как в случае с крупными инженерными проектами на некоторые обобщённые общественные и природные «проекты» или «государственный заказ», а также на элементы экскурса, где мы выходим за пределы целевой и проектной определённости. В этом случае коллективный труд не всегда можно сводить к труду отдельных людей и сообществ, но представление о коллективной трудовой деятельности по-видимому соответствует тому, которое мы наблюдаем для личного участия. По крайней мере мы можем осуществлять переход через функцию общественно и планетарной солидарности трудящихся, расширяя её за пределы собственно рабочего класса. Таким образом, элемент включения представляют собой некоторый участок мыслительного пути в виде как прагматического, так и символического выражения, который направлен как на изменение деятельности, так и на её поддержание, сохранение и воспроизводство (что часто проявляется непосредственно через определённую генеалогию наследования профессии или через символический поиск семейного пути как генеалогии труда).

Системно это соотношение с одной стороны можно представить как готовность и возможность вбирать. И эта работа по вбиранию определяет и ответственность и труд, подобные готовности слушать как звуки природы, окружающие путь, так и обозначающие разнообразные положительные и враждебные действования других людей. С другой же стороны «готовность предоставлять» определена готовностью и возможностью быть включённым в работу, участвовать в общем движении или лично проходить некоторый путь. Если обратиться к системному экономическому подходу, в котором предлагается несколько иная пространственно-временная топология (классификация системных ресурсов по принципам ограниченности в пространстве и времени)[Клейнер, 2011a; Клейнер, 2011b], то элементы вбирания и предоставления можно соотнести скорее с взаимодействием систем различного типа (называемых экономическими функциями), чем с фазами общественного воспроизводства. То есть готовность вбирать имеет значение как для производства, так и для обмена, распределения и потребления, поскольку, как отмечалось, принципиальное приращение человеческого опыта и развития не ограничивается ни одним из таких этапов. Кроме того, представляется, что для рассматриваемой здесь топологии труда классификация системных ресурсов не принципиальная, поскольку с одной стороны физическое выражение пути представляет собой процессный ресурс (ограниченный во времени, но длящийся в пространстве), но схожий характер имеет и инфраструктура как средовой ресурс (условно не ограниченная по времени, но по сути любой путь как построение следовательно относится к обоим видам ресурсов). Объектные и проектные же ресурсы в виде организаций и граждан и соответствующих начинаний с одной стороны были нами рассмотрены в контексте пути и времени, а с другой стороны отражают дискурсивную склонность, которая может быть рассмотрена в более широком смысле. В то же время, предлагаемая нами классификация видов готовности может быть соотнесена с обоснованным в экономической теории подходом к рассмотрению способностей (приобретаемых) и ресурсов (расходуемых), а также предложенной в этой связи оценки намерений и ожиданий систем[Клейнер, 2011b].

Готовность вбирать можно считать, даже исходя из функционального представления деятельности, отчасти случайным и эстетическим выбором, поиском возможностей среди поля предложений действительных и мнимых — как сам поиск направлений труда, которые были бы более «интересны» или «перспективны», то есть те, где вбирание будет иметь некоторое эстетическое или прагматическое (карьерное) выражение. В принципе мы можем связывать готовность накапливать и соединяться со средствами производства, однако следует иметь ввиду, что это весьма размытое понятие, которое дополняется выделением других видов объектов (собственности в идеологическом скорее чем правовом поле, что по Тома Пикетти и Пьера Бурдьё[Бурдье, 2008] связано с дополнительным полем власти как возможности применения собственности): жилья, государственного имущества, зарубежного имущества, а также преимущественно в историческом смысле и «собственности» на людей[Пикетти, 2024]. Вопросы взаимосвязи жилья и пути мы уже рассмотрели в предыдущей главе, здесь же отметим что, например, для Франции частная собственность примерно наполовину состоит из жилья и средств производства[Пикетти, 2024], к средствам производства мы перешли в данной главе. Но предположительно средства производства, а также государственное имущество следует оценивать в более значительной величине, поскольку они имеют во многом не только символическое значение, но и в принципе трудно определимую природу. Кроме того, в эту классификацию оценки не попадает владение природными богатствами, которые, до недавнего времени рассматривались скорее именно как неисчерпаемый ресурс, который как в случае с эпохой географических открытий можно считать следствием того, что европейская территория лишилась как лесов, так и жизненного пространства, площадей для производства пищи. Путь открытий в этом особом случае становился следствием труда как необходимости общественного выживания, осознавалось это или нет, а затем успех обеспечивался благодаря установлению контроля как особого поля власти. То есть готовность вбирать означает довольно широкое пространство, которое действительно в принципиальном смысле можно считать с планетарным путём, с географическим движением.

Готовность предоставлять выступает не слишком в определённом смысле, поскольку готовность предоставлять можно связать как раз «со случайным блужданием» как творческим процессом, где функциональный труд выступает лишь условной планкой соответствия инструментальной задаче и с другой стороны попытка отдалиться от самого процесса труда, от прохождения пути означает некоторый внутренний конфликт. Однако для значительной части физического труда, для которого вбирание в себя как совершенствование означает формирование скорее навыков, выносливости, умения обращаться с материалами, инструментами и требует сосредоточения получается, что наоборот прочие мыслительные процессы во время непосредственного исполнения следует ограничивать. Тем не менее, почти любой труд является сегодня общественным и коллективным, поэтому для координации действий как коллективного пути, требуется некоторый символизм, тогда как в процессе самого труда корковые структуры могут находиться в своеобразном личном или коллективном символическом выключении, например, связанном с прослушиванием музыки.

Но исторически в рамках систем рабства и крепостничества, да и сегодня в части «принудительного» труда готовность предоставлять выходит за рамки «выбора», часто становясь частью жизненного уклада, габитуса. Причём настолько, что Пьер Бурдьё описывал формы отношений, где одни отрабатывают на других как исходящие из символизма[Бурдье, 2019], тогда как по статистическим моделям получается, что неравенство доходило в Алжире почти до величин характерных для рабовладельческих обществ[Пикетти, 2024]. Конечно, такое символическое, традиционное принуждение к труду в виде чего-то подобного «барщине» или «оброку» отличается от функционального подхода к самой человеческой жизни, который получил наибольшее развитие в Карибском бассейне к концу XVIII веке благодаря особым условиям перемещения, когда функции производства жизни и использования рабочей силы могла быть противопоставлены посредством значения дроби перевозки через Атлантический океан. Но географические, политические или символические условия по сути приводили к одному — к замене «готовности» вбирать на принуждение вбирать, по крайней мере до того момента, пока трудовой габитус нельзя было считать скорее коллективным явлением, которое замещало само понятие личного выбора на стремление к добровольному участию и жертвенности (причём сочетание добровольного и принудительного участия было характерно как для капиталистических систем, так и коммунистических и иных, причём именно капиталистические методы были своего рода образцом как для трудовых лагерей, так и для строительства крупных магистралей с опорой на принудительный или условно (если он условно оплачивался) принудительный труд, таких как железной дороги Конго-Океан во Французской Экваториальной Африке, на которые формально созданная международная организация труда повлиять не смогла[Пикетти, 2024]). Таким образом, с позиции готовности к труду мы можем выделить 4 основных основания исходя из двух критериев: личная или коллективная готовность с одной стороны и добровольная или принудительная готовность — с другой. Причём эта готовность может связываться с предметом труда как в положительном (когда значение создаваемого мотивирует на увеличение производительности) так и в отрицательном значении (например, если это принудительный труд политических или военных заключённых, отрицательно настроенных к создаваемым объектам).

Таким образом, даже в первом приближении попытка осмыслить труд (включая как связанные с собственно трудовыми отношениями, так и гражданско-правовым и иным договорам, а также и иные формы деятельности, такой как ведение домашнего хозяйства, поддержание среды обитания) как длящийся путь, перемещение приводит к выделению множества оснований, укоренённых в самих основах и задачах мышления и движения, а не только его проектирования или некоторой схемы найма. Но предварительно можно сделать вывод, что готовность вбирать будет более прозрачным критерием для классификации трудовых действий, и её можно косвенно оценить через объективные показатели состояния здоровья и образованности населения в соответствующих отраслях и областях общественной деятельности.

По причинам сложности рассмотрения соотношения видов готовности как оснований к труду мы не всегда сможем представить непосредственное столкновение через личные или общественные соотношения (такие как стоимость/труд, несмотря на то, что это является основой для «рынка труда», что показывает всю его условность), а скорее должны исследовать пути взаимодействий, которые тем не менее связаны с ответственностью, хотя и весьма опосредованно (в том смысле что допустим излишнее потребление можно представить как поиск разнообразных способов жить, его можно оправдывать стремлением к улучшению будущей планетарной жизни и за счёт этого снизить ответственность, но одновременно если эти способы не будут найдены, то придётся нести ответственность за излишнее потребление ресурсов, либо надеяться на то, что это списание будет сделано незаметным с помощью особой функции справедливости, вознаграждающей оправданный риск, устанавливая некоторые символические критерии «оправданности»).

Труд как максима общественного бытия

Вопрос о предпринимательском, управленческом, государственном управлении на сегодня решён на поверхности в пользу толкования его в качестве услуги, однако для этой услуги далеко не всегда определён «субъект». На самом деле именно проблема отношений действователей и устаревание самой концепции субъекта — вот что затрудняет понимание и переосмысление труда как ответственности. Довольно просто обозначить возникающие проблемы как «эксплуатацию» или «асимментрию», но для её разрешения потребуется по-видимому разобраться как с действительными трудовыми отношениями, как неизменно включающие элемент иерархии и управляемости, так и связанным с этим символизмом.

Пьер Бурдьё пишет о разделении бюрократического труда по подчинению (англ. labour of domination), которое проявляется в том, что на верхних уровнях иерархии участники обладают возможностями для более расширенной трактовки требований и норм, а также могут в некоторых пределах отклоняться от них, в отличие от нижних уровней, которые следовательно должны обращаться за трактовками по иерархии, либо принимать то или иное решение самостоятельно, что далее может проявляется через чиновников или продавцов в режимах строгого или доверительного режимов общения, как границы соприкосновения с государственным и общественным трудом[Bourdieu, 2010, с. 134,164-165]. Если мы хотим однако рассматривать общественные построения в более широком смысле, чем дискурсивные и иерархические структуры (которые могут выстраиваться из готовности к взаимному труду, при том, что личная готовность противостоит абстрактной готовности гиперсубъекта, что отдаётся на откуп посредников), то мы должны задуматься над тем, какие формы «подчинение» может принимать в других случаях, особенно в сетевых и неформальных построениях, сделать некоторое допущение, в принципе сходные это основания или принципиально различные.

Мне представляется, что можно представить расширенную трактовку через понимание управленческой деятельности как особой формы совместного труда, в котором также участвуют и получатели услуг, в том числе государственных или внутрикорпоративных, когда они предоставляют необходимые сведения, обратную связь или отчёты об использовании, тогда как управляющие осуществляют наблюдение, надзор, оценивание и т.д. Собственно управленческий труд может быть связан с получением некоторого более или менее определённого результата, который по существу можно определить как сценарий пути, а может заключаться в регулировании общественной жизни или природных процессов, то есть в регулировании дорожного движения. На самом деле эти виды управленческого труда можно было бы полностью разделять, но обычно они сильно взаимосвязаны или полностью пересекаются, как это имеет место с управлением жилищными отношениями, где требуется обеспечить некоторый объём строительства и в то же время достичь общественного благополучия. Но как видно, эти процессы в последовательно развивающихся обществах являются стороной одной медали: прохождение пути строительства и перепрохождение жизненных путей в построенном фонде. Тем не менее, можно говорить о том, что со сложившимся прохождением (обслуживание жилищного фонда) и с повторяющимися путями (строительством однотипных домов) будут складываться устойчивые габитусы, которые могут проецироваться и на соответствующие управляющие структуры, тогда как в случае необходимости изменений потребуется особый управленческий труд по изменению габитуса, при котором и может наблюдаться та ситуация, когда меняется подход к регулированию, что и рассматривал в своей работе «Общественные структуры хозяйства» Пьер Бурдьё. И как он показывает в своей работе, идеализированное представление об управленческом труде, как не требующем особого рода исключений, является существенным искажением, что можно связать с искажением применения функции справедливости исходя из символических ограничений, то есть по сути появления особых символических и бюрократических функций, опирающихся на экономический или юридический язык как особого рода дискурс, в котором оказание услуги состоит в значительной мере в самой «расшифровке» дискурса (которая тем не менее парадоксальным образом невозможна, что и определяет магическую силу общественного театра).

Само же бюрократическое управление сосредотачивается на внутренних путях, которые могут доводить и те и другие сведения, опираясь на язык норм и законодательства. Когда мы имеем дело с некоторым управляющим текстом и полем его трактовок и способов применения, а также самой системой управления, то текст играет роль своего рода управляющего программного кода, что теперь получает прямое воплощение когда на иерархические запросы могут отвечать «машинно обученные» модели, а про текущих «руководителей» говорят, что с помощью этих моделей они могут научиться правильно формулировать запросы и задания. Но если это возможно сделать с управлением того, что имеет результат (что также весьма сильно может отличаться из-за различных восприятий функции справедливости, как мы рассматривали в предыдущей главе), то с регулированием общественных систем и природной среды, всё не так очевидно, как с транспортной логистикой. По крайней мере, если вслед за Пьером Бурдьё мы определим управленческий труд как не точное соблюдение норм, а некоторый путь или символическую игру их истолкования, то нам потребуется особая функция справедливости, которая будет применяться к общественному и планетарному пространству или лучше несколько функций, которые будут не только зашифрованы, но и доступны к расшифровке несколькими способами. В этом смысле эта функция справедливости будет направлена на соседние оценки и возможные примеры, а также в абстрактном смысле, обращаясь к возможности контрольного истолкования на вышестоящем уровне. Машинная модель (которая сегодня также обучается по схеме своего рода иерархии смыслов) в этом смысле может предоставлять ответ как один из наиболее подходящих путей прохождения или как такой, который должен соответствовать усреднённому мнению, но в целом управление подобными системами можно определить как оценку множества путей или сценариев и сопоставлении последствий их прохождения (и сама постановка вопроса модели в формулировке «составь несколько сценариев» вряд ли пока может приблизиться к человеческому управленческому труду, поскольку, например, могут быть упущены неявные сочетания). Машинное истолкование в некоторых случаях всё же позволяет производить расшифровку и получать проверочные ответы, особенно когда дело касается не эстетических, а технических вопросов. Тем не менее, сами эти факты свидетельствуют о том, что элементы гиперсубъективности присутствуют в существующих на сегодня иерархиях и заключаются в абстрагировании от субъектности действователей в пользу абстрактного представления о действовании институтов, что выступает и особой формой мышления и элементом символической игры.

Итак, когда мы имеем дело с управлением некоторой областью прохождения путей, то можно обозначить сложившееся поле, в том числе поле реестра собственников капитала и недвижимости, как итог применения суммирования символического и прагматического значения. И такое значение хотя отчасти и будет принадлежать образу труда, но с другой стороны представляет собой на сегодняшний момент собственно накопленную систему «капиталов» на поле дискурсивных практик капиталистической системы. Тома Пикетти по существу предлагает считать сложившееся положение в отношении этой функции несправедливым и установить функцию справедливости (f1) как пропорцию перераспределения наиболее крупных состояний[Пикетти, 2024]:

    вознаграждение       участие        символизм       состояние        символизм        

────────── = % ───── + g( ─────) + f1 (─────) + f2 (──────)

     труд                    путь              путь                  дорога               дорога  

Тем самым сама идея управления капиталом будет переоформлена в управление трудом, поскольку излишний «капитал» всегда будет перераспределяться. Однако функции управления символическим распределением прохождения (g) и накопленного символизма инфраструктуры (f2) при этом могут оставаться незатронутыми или могут изменяться непреднамеренным образом (например, за счёт снижения значения символического потребления могут снизиться значения функций g и f2, что дополнительно может привести к снижению производительности труда наиболее оплачиваемых или высокопоставленных работников).

Тем не менее, в некоторых случаях очевидна необходимость установления даже отрицательного значения функции f1, как например в случае состояния планетарной инфраструктуры, для которой страны планетарного севера имея меньшую часть населения накопили более 80% промышленных загрязнений[Пикетти, 2024], то есть их вклад в планетарную природную недвижимость продолжает оставаться отрицательным, несмотря на то, что он может в некотором смысле оправдываться культурными и хозяйственными приобретениями. Поэтому мы не ставим здесь перед собой задачу создания законченной модели пути осуществления труда и возможностей применения функций справедливости, но тем не менее описываем основные предпосылки, которые можно применить к подобной модели.

На самом деле вышеприведённая дробь вознаграждения для рассматриваемых Пьером Бурдьё жилищных вопросов выступала долгосрочным определителем, так что оценка дома как символа выступала определённым эквивалентом функции ожидаемых доходов, оценки труда человека и соответствующих профессий (среди которых часто были и управленцы), поэтому то, что и объектные поля и проходимые, планируемые на них жизненные пути обретают форму символического дискурса определяет особое понимание справедливости на общественных и природных уровнях (природный уровень возник видимо несколько позже и в 1970-х не был частью дискурса судя по приведённым в исследовании Пьера Бурдьё интервью и анализу). Но та же самая дробь сопоставляется на протяжении жизненного пути с продолжающимся движением, разница может заключаться только в том, как определяется принадлежность значения вознаграждения (личная, семейная или общественная выгода, вложение в будущее) и принадлежности дороги (частная, общественная собственность, культурное пространство, значимость символизма и т. д.). В действительности, как мы рассмотрим далее, на сегодня в условиях распространения временных договоров оформляется мышление нового кочевничества, которое по сути исключает из рассмотрения вопросы дороги и соответствующей справедливости (например, проживая в совместных или съёмных помещениях, покрывая транспортные услуги, пищевые и иные потребности через услуги по требованию), и что созвучно идее обобществления капитала как инфраструктуры, хотя наверное по-прежнему далеко от достижения наибольшей планетарной и общественной эффективности (поскольку в этом случае идея творческого труда, связанного с некоторым слиянием с дорогой, местом, часто заменяется на функциональность или обрывочную смену впечатлений).

Поэтому переход от дискурса к экскурсу может означать пересмотр области определения самой функции справедливости (и здесь Тома Пикетти предлагает новые договоры, которые должны включать общественные вопросы, но на деле вопросы символизма включить в договоры затруднительно, что было показано в исследованиях Пьера Бурдьё), поскольку она должна выходить как за пределы хозяйственной или прагматической оценки, так и символической предопределённости. И она в этом случае ставит вопрос о справедливости любого управления с одной стороны (то есть сверху), и с управляемости на местах, о необходимости оценки и каждого личного трудового участия и одновременно пути всего человечества, в рамках конечного контроля за управленческим планетарным трудом.

Итак, мы рассмотрели особенности управленческого труда в целом, но в случае относительно обособленных систем от государственного участия, мы должны наблюдать похожие управленческие сценарии, которые однако далеко не всегда будут явным образом сформулированы (как в случае с брачным договором или макетом территории заповедника, или скажем проектным подходом к прохождению похода). В более общем случае «слабой организации» Пьер Бурдьё отмечает, что участники отношений могут достигать свободы через поиск конфликтов интересов среди действователей и институтов, тем самым внутренние противоречия становятся основой их капитала[Bourdieu, 2010, с. 138]. Это представление можно распространить и на отношения в малых группах, когда, например, члены рабочего коллектива как и узкой семьи будут обращаться к расширенному коллективу и расширенной семье, а также к мнению, взглядам, вкусам (габитусу) друзей, соседей и т. д. (но в рамках семьи такие стратегии обычно глубоко укоренены в символизме и ведутся либо исходя из традиционного морального кодекса (скорее, чем только семейного, который видимо по причинам естественной исключённости семейного из общественного применяется не так часто), либо из некоторых формальных или неформальных договорённостей). Далее, что касается собственно прохождения пути трудового общения (на примере отношений продажи как создания образа и символизма образа жизни⁴), то его можно рассматривать в как формирующий с одной стороны «потребности и вкусы», а с другой стороны самоподдерживающуюся систему, в случае с жизненным пространством сводящуюся к экономическим и демографическим характеристикам[Bourdieu, 2010, с. 175]. Поэтому управленческий труд, как неотъемлемый от общественных отношений, исходящих из коренного предположения о справедливости и наборе максим, по сути можно считать не только эстетическим и статистическим, но в более широком смысле этнографическим и антропологическим, даже если сама экономическая система не готова его воспринимать таким образом. Как не может существовать идеальной бюрократии, не может существовать и идеального управленческого языка, но он может быть усовершенствован и приближаться к общечеловеческому общению через определение путей осуществления взаимного трудового участия скорее, чем через формирование универсальности машинно обученной поисковой строки.

Символические элементы, равно как и отношения символического обмена здесь должны играть не меньшую роль, чем при накоплении символического и общественного запаса габитуса в системах управления. Этот внутренней создаваемый и заимствуемый символизм тем не менее может заключаться лишь в прохождении некоторого привычного пути, такого как посещение одних и тех же мест (начиная от «выезда на природу» до поклонения и общения с символами, а может принимать словесную форму, в том числе нормы потребления, питания, распорядка дня. Таким образом, оценки подобного символизма не могут являться однозначными, поскольку он оказывается противоречивым, по крайней мере до той точки, в которых некоторые пути можно считать завершёнными (для каких-то отношений показательны может быть календарный или финансовый период, когда составляется отчёт и подводятся итоги, для сезонных работников же это вполне очевидно связано с завершением сезона или вахты; наибольшие сложности возникают с управлением непрерывно осуществляемой деятельностью, результаты в которой не определены, а такой деятельностью обычно является основное содержание жизни, поэтому можно проводить хотя бы условные периодические промежуточные оценки). При этом намеренное формирование габитуса может быть свойственно только части отношений, и особенно тем их элементам, для которых можно составить сценарий общения «ребёнок-родитель» в понятиях Эрика Бёрна[Берн, 2015], так что сами основания, а не только суммы значений, может быть затруднительно выявить (в этом смысле продавец или управленец выступает учителем и когда применяет профессиональный язык и когда даёт советы, переходя на неформальное общение, поэтому трудовое пространство может выступать более уравнивающим, когда подчинённый общается на том же формальном языке, либо осознаёт особенности игры в отношениях родитель-ребёнок).

Подытоживая, можно сказать, что как при рассмотрении долгосрочных отношений, в которых проявляется трудовая установка, так и при рассмотрении краткосрочного участка трудового пути, выявленные элементы могут быть классифицированы в соответствии с видом труда, что означает и выбор взаимоотношений как участников, так и гиперсубъектов. Тем не менее, перемещение по одному участку не означает непосредственной связанности с другими участками в качестве установки габитуса, то есть физическое перемещение или продолжающееся мышление может не получать функциональную означенность для справедливости (часть рабочего дня может быть потрачена, но для работника это плата за готовность к труду; наоборот творчество на рабочем месте может не расцениваться работодателем как труд, также как и общение — как поддержание коллективных связей). Но это само может быть частью повседневного габитуса, для которого перемещение до место осуществления собственно трудовой функции часто воспринимается как свободный выбор, а не часть символического ритуала путешествия до. И это своеобразное разозначивание свободы для в свободу от через подтекст телесного дискурса, в котором мыслительная свобода вне по-прежнему остаётся означенной как. Поэтому общественный габитус ежедневного расписания хотя и играет существенную концептуальную роль для организации труда, определяя оболочку и границы его времени, но тем не менее может путём абстрагирования включать набор функций справедливости, применимых как к самому пути перемещения, так и к трудовому пути. Но и после достижения трудового пространства начатый телесный физический путь должен продолжаться и в этом смысле он может распространяться также на личное и жилищное пространство, особенно после повсеместного овнутривания средств связи и соответствующего универсального габитуса связи как доступности, готовности к труду. Путь, понимаемый как воздействие на мыслительность, становится с одной стороны строго индивидуальным, но в положительном смысле он ещё больше определяется общественной и планетарной соединённостью перемещения трудящихся до, и тем не менее в разделённости уровней установок он участвует в поддержании множества объекто-сред, хотя эта вторая стадия часто является произвольной в том смысле, что только при достаточном наблюдении за прохождением пути (как осуществлении управленческого труда) объекто-среда может приближаться к справедливости трудовой максимы.

И если вспомнить о той роли критики, которую отводил Иммануил Кант для искусства и которая соответствует «современному» искусству во всей его широте, то критика как со-творчество и как раскрытие того, что мог не увидеть на своём мыслительном пути сам автор или коллектив авторов, — это и есть управленческий труд как перестроение и достроение путей. И в этом смысле мы имеем дело как с индивидуальной, так и с коллективной критикой и авторством с другой стороны, со сторонами, для каждой из которых может быть определён габитус, хотя и не только в смысле установок, а в смысле слитности с движением как построением через развитие и обучение, в котором управление бесшовно осуществляется как внутри мышления (здесь действуют невидимые «глаза»[Coen, 2012, с. 204–213] и абстрактные «ноги»), так и за его пределами — через видимые и проходимые пути, пути ткани планетарного творчества.

Примечания