Археология пути (часть 8): новые пути, новые дороги - Общество и люди - Исследования - Каталог статей и стихов

… когда мы мыслим <...> мы понимаем, что нам надо идти «куда-то» (часто хотя бы потому, что «здесь» оставаться уже невозможно), но «куда» идти и как, каким образом — это остаётся для нас неизвестным.

Возможно не стоит переоценивать значение перемещения для мышления, как не стоит им и пренебрегать: хотя люди как и наверное почти все млекопитающие могут ориентироваться с закрытыми глазами, полагаясь на нейроны направления и «сетки», но стоит открыть глаза или впустить иную чувственность или измеримость, как пространство выравнивается и наполняется воспоминаниями через обращение к нейронам места в гиппокампе. Само это выравнивание может значить многое, но вдобавок оно должно осуществляться в особом противоборстве полушарий и уровней, когда мы воспринимаем что-то как новое, неизведанное, необъяснимое. Здесь видимо мы должны каждый раз останавливаться и спрашивать себя: нужно ли сначала мыслить, а потом прокладывать единое пространство дорог, почему мы рассматриваем каждую дорогу как обособленную? Или как мыслили люди раньше, пока они не осознали ответственность за единство всех планетарных путей? И как всё новые и ускоряющиеся построения информационного пространства меняют современное мышление?

Вездесущность пути сегодня в значительной степени обусловлена хозяйственным дискурсом, подталкивающим к постоянному поиску выгоды исходя из созданной действительности, ведь основная часть страниц связана с продажами, либо направлены на подталкивание к удовлетворению потребностей (по крайней мере так было с поисковыми запросами, к которым подмешивались товары, возможно переход к ответам моделей машинного обучения немного изменит ситуацию, но не стоит надеяться, что в пользу исчезновения или уменьшения рекламы). Интересно наблюдать за движущимися машинами в потоке благодаря набору правил: это похоже на движение кровяных телец быстрее или медленнее под влиянием наложений регулирующих последовательностей нуклеиновых кислот, состояний нервной системы и растворённых соотношений гормонов. Подобно этому человеческий поток с его настроением и соединённостью разнообразных направлений напоминает в своей загадочности кровеносную систему. Но есть ли у общественной системы насос, способный направлять и подталкивать людей к постоянному ритмическому танцу? Кто-то может утверждать, что это вознаграждение за труд или же управление единицами стоимости, но может быть это скорее культура и символические элементы? В кровеносной системе элементы относительно просты, но сколькими способами уличные торговцы могут поддерживать кулинарную культуру, раскладывать и выбирать товары, перемещаться по полосам, выбирать сочетания средств передвижения и одновременно пробовать, применять, просто двигаться, тем самым создавая то, что экономисты привыкли называть спросом и предложением (которые в самом пути часто соединенны, а также и представлены иным набором элементов, которые можно представить себе в частности в виде дробей)? Кровеносная система остаётся замкнутой, не так быстро меняется дорожная сеть, но вот информационные пространства, также как и пути по домашним и общественным пространствам кажется никогда не остаются постоянными, как и отображающие их мыслительные структуры, поэтому сегодня новизна пути или эти неуловимые приростные участки изменений становятся особенно значимыми как особая развилка и переключатель, в котором сходится и время и пространство.

Перемещение как приращение

Соотношения приобретения и потерь, невозвратные издержки — всё оказывается на одной прямой, хотя в сущности эта линия есть разветвляющаяся сеть, но не принятия решений, а путешествий через модель действительности, которая однако не существует в отрыве от действительности и проявляет себя как путь. Если потери действительно оказываются более значимыми, чем приобретения, по крайней мере за пределами «едва заметных различий»¹ по закону Вебера-Фехнера[Талер, 2017], то это и объясняет склонность мышления к переосмыслению прошлого, либо к его вытеснению, так что оно приобретает особое значение накопления увиденных возможностей в противовес упущенным возможностям, которых должно быть в 2 раза меньше. Этот баланс неувиденного и несделанного поэтому образует само чувство соответствия действительности, хотя само управление состояниями страха и брошенности может смещать это соотношение в ту или иную сторону, заставляя делать выбор и с той или иной степенью осознанности идти по новым путям.

Габитус перемещения может устанавливаться в соответствии с пройденным маршрутом и исходя из наблюдения за другими перемещающимися (как просто прогуливаясь, так и внутри магазина или через электронные заметки и отзывы) и понятно, что он может быть как линейным (как в случае с небольшими поселениями и первыми городами, которые мы рассмотрели в прошлой главе), так и распределённым, в этом человеческое мышление в городах значительно продвинулось от прошлого опыта. Но если взять представление о «джунглях», то соответствие может быть не столь разительным и город фактически означает перевоплощённую природу, которая теперь выстроилась для взаимной эксплуатации и переработки вместо первичной экспроприации природного капитала, где пространственная разнесённость деревни, поля и остального мира означала существование дороги как постоянного пути разделения человеческого и природного, тогда как в городе дороги одновременно разделяют и соединяют наслоения прежде всего только человеческого, оставляя место природному как переозначенному, как «ещё одному музею» прошлого, древнего и утраченного. И в этом смысле можно двигаться поступательно исходя из эффекта ценового безразличия, означающего область соотношения внутреннего настроя, габитуса и соответствующего поведения, но чем более сложна сеть дорог, возможность выбора, тем уже становится рассматриваемая область безразличия[Долан, Саймон, 2005, с. 380]. Выбор же общественный и исторический похож на планирование как и на рынке между возможностями ценовых джунглей, при которых например для подвижной связи возникают миллиарды сочетаний тарифа[Долан, Саймон, 2005, с. 394], и однонаправленности (установления твёрдой ставки). Однако это ценовой мир можно считать отдельным следствием из общего представления я о жизненных путях, в разных городах выстроенных по сочетанию замысла и случайных наслоений, взаимодействий, так что лишь логарифмический закон остаётся отличительной чертой движения и восприятия приращения скорости, которое должно быть быть измерено во множестве модальностей и дорожных сетей, в первую очередь неувиденного будущего и планетарного прошлого, через которое мы определяем затратность ресурсов.

Тем не менее, человеческая повседневность и собственно габитус пути может объясняться не событиями с высокой ценностной оценкой, а небольшими едва заметными шагами, и эти незаметные различия на пути часто приводят к общественным и природным катастрофам, когда постепенное истощение становится необратимым и замеченным слишком поздно, а иногда — к открытиям, которые долгое время остаются неразличимыми и непонятыми, что случалось как с новыми континентами, так и скажем машинным обучением, которое после применения в платёжных устройствах оставалось не востребованным в повседневном использовании почти несколько десятков лет. Незаметные шаги важны в понимании нового также как и инфраструктурные проекты, причём и там и там символические и планетарные последствия часто оказываются скрыты за маской экономического дискурса.

Путешествие можно представить как такой мыслительный (и не рациональный) учёт, как описывает Ричард Талер, в котором усилия и затраты, связанные с путём становятся основой для дальнейшего движения, независимо от того, насколько хорошо они «окупаются». Этим и можно объяснить архаическое описание «дара» как стремления переозначивать действительность, придать каждому действию видимость вложения в общественное или природное, которое при этом ничего не стоит. Именно возвращение к первозданному дару позволяет применять функцию справедливости ко всему путевому пространству по крайней мере человеческих объекто-сред. Но для этого потребуется применение одновременно на уровне отдельных изменений, так и изменений всего поля, всех общественных и природных путей, причём это применение должно осуществляться в множественном историческом смысле.

В каждый момент пути сложно забыть весь пройденный отрезок и как образ и сумму труда и как повторяющиеся и переосмысливаемые впечатления, как случающуюся один раз историю. Избавиться от чего-то поэтому бывает столь же сложно, словно бы нужно было перепройти заново, отсюда и придание рациональной «стоимостной» оценки выступает скорее как вытеснение из сознания, то есть рациональность, как и размышления о накопленном хозяйственном капитале можно считать бегством от действительности. То есть оценка не может быть однозначной и естественно парадоксальным образом выглядит любая попытка обратиться к рынку там, где действуют законы семей, сообществ, а возможно и государств и тем более, законы планетарной сбалансированности. Эта неоднозначность настаивает одновременно на соблюдении прагматических и эстетических установок, и согласованная с «другими» оценка это не предательство дара (что можно сравнить с продажей домашнего животного на рынке), но это и не полное признание «бесплатности». И то и другое действительно заменяется некоторым символическим элементом, но будет ли эта подстановка эквивалентной — зависит от связанности с мотивами и согласованностью жизненных концепций. То есть здесь и образуется форма, габитус, ритуал жизни, но он каждый раз может отличаться и отличается от пути как момента образования новых развилок.

Интересно то, что механическое образование общего пути из непересекающихся прохождений формирует почти что механически общественные формы и габитусы, построения, но они затем возвращаются и через коллективные (и через природные) явления. Люди могут этого не замечать, но тогда вводится групповое регулирование и личный «мыслительный учёт» должен становиться не столь важным, будь то склонность к излишним тратам после рефинансирования ипотеки или готовность идеализировать многоквартирные дома. И кроме того проявления общественных подпространств наблюдаются в случае придания особой значимости «действиям», таким как скидки и акции, где происходит постепенное замещение личных символических ценностей на механистические оценки ценового механизма. Столь же обезличенно действует и дорожная сеть, уравнивая множество устремлеий к направлениям, всякий раз упирающихся в ворота, двери и шлакбаумым «других», какова бы ни была природа собственности. Проблема заключается в том, что сам механизм, само пространство наделяется ценностными свойствами, например, рынок становится образом свободы или судьбоносости лотереи. То есть мы имеем дело одновременно с двумя процессами: подвижностью оценки и подвижностью поля, причём подвижность поля может выражаться несколькими способами, например, в виде движения инфляции и в виде нахождения денег на особых «счетах», как действительных, так и мыслительных (копилках, конвертах), в «учреждениях», либо представления их в форме «баллов», «купонов» и т. д. Поле общественного движения при этом выражается часто скорее как колеблющаяся горная цепь, чем как относительно спокойная океанская гладь. Перестроение и обновление этих противоположностей может являться прямым следствием приближенной к логарифмической шкалы восприятия, где требуется постоянно удвоение не только яркости, скорости, но и самой абстрактной ценности. Видимо из-за множественности подобных наслоений относительная определённость сетевой или путевой структуры определяет её распространение и кристаллизацию в виде некоторых систем, таких как транспортные или финансовые.

Новое внутри

Новый путь состоит в определении возможности соединения новых средств и пространств с традиционным представлением о пространстве, определявшим и продолжающим восстанавливать связанность с природой. Если люди не готовы устанавливать привычку ограниченности информационного погружения, то готовы ли они к наложению информационного пространства на планетарное, готовы ли они оценить природную эстетику в большей мере, чем возможная сумма информационной ценности? Люди будто бы не забывают, что стоят на плечах гигантов, ведь это довольно привычно ощущать в руках всю мощь человеческого мышления, обращённого в инженерное совершенство. Но это не мыслители, философы и политики — а планетарная среда. Точнее говоря, человечество расценивает соответствующий символизм с разными множителями, и не всегда пройденный путь заканчивается в целом положительным представлением просто потому что пространства оказываются иллюзорными, а вводимые оценки — случайными. Это часто и определяют как культурный или символический капитал, а процесс символического обозначения в том или ином поле — как дискурс. Но отойдя на шаг назад мы увидим возможность следования более справедливому экскурсу, который по крайней мере будет критически расценивать любую иллюзорность и определять изначальное поле рассмотрения и как через всю совокупность пройденного и предстоящего и как через соединение планетарного информационного и мыслительного пространства.

Особый содержательный интерес представляет собственно выход за рамки привычного, за рамки габитуса. Выход можно рассматривать через одни топологические основания исходя из общности вычислительной (мыслительной) основы и общности принципов управления, в частности из теории сопоставления ядра «мемов»[Колин, Урсул, 2015] для общества по аналогии с ядром генетики для организма (и выходя за пределы этого ядра как семантического или вербального). Топологические основания соответственно таким образом представляют собой признаки устойчивых режимов переключения, а также сами режимы и методы такого переключения. С одной стороны, эти основания можно обнаружить через прикладную лингвистику, а также изучение преобладающих символов, символических и культурных полей и через соответствующие выводы нейрофизиологии, а с другой — через само содержание таких дисциплин как экономика и право, и кроме того, через структурные и системные особенности создаваемых физических и символических систем. В этом смысле путь движения-мышления оказывается неразрывным, поскольку устойчивые структуры габитуса, символические и культурные коды оказывают сильное воздействие снаружи и изнутри путей². Тогда же, когда происходит некоторое переключение от привычного маршрута, то для этого должны сложиться достаточные условия.

С точки зрения нейрофизиологии существует 2 основных возможности выхода из режима «предсказательного кодирования»³, которое соотносится с основным значением «габитуса», хотя только и на личном, а не общественном уровне: рационализация или «метапознание» (за него отвечает центральная исполнительная сеть) и стресс, связанный с нарушением автоматизации («системы взаимосвязанных динамических стереотипов» — здесь вступает в действие сеть выявления значимости). При этом центральная исполнительная сеть с одной стороны отвечает «за то, что собой представляет мир — в нашем, соответственно, представлении», а с другой стороны это означает возможность изменения любых неполитических представлений[Курпатов, 2022]. Отсюда можно отметить парадоксальную картину, когда физическая и мыслительная топология понимаются принципиально различно и разными средствами, однако как в нашем сознании они оказываются тесно переплетены, часто накладываясь друг на друга и помогая структурировать действительность: с одной стороны философы и писатели мыслят общество как поле, а с другой стороны политика, право и хозяйство связывают само общество с пространством его существования, отождествляя природу и культуру, информацию и историю. И такое путевое смешение не случайно, если исходить из того, что метапознание и стресс работают последовательно, создавая и привычность перемещения и чувство, привычку непрерывных и ускоряющихся изменений, поддерживаемое сначала пространственными путеводителями и мыслительными таксономиями (что было прерогативой научного мышления как условно объективного классифицирования, в том числе субъективности), поисковыми запросами и наконец — ботами, размышляющими на естественном языке. Само это новое движение, каким бы иллюзорным и беспочвенным оно не было, мы не в состоянии остановить, но мы должны его всё быстрее переосмысливать.

С другой же нейрофизиологической стороны это объясняется ещё довольно сложной распределённостью мышления, которая на самом деле может расщепляться подобно рукавам руки или пучкам фотонов: правое полушарие с некоторой долей условности «отвечает» как за новизну, так и за пространственное отдаление, а левое — за привычное и за приближение. Учитывая, что «договориться между собой полушария <…> не могут, потому что у них просто нет общего языка, да они и не общаются между собой — они лишь сравнивают, сопоставляют в игре зеркал результаты своей работы»[Курпатов, 2022], то это не только объясняет сходство чувств «выпуклости» и «вогнутости» как при перемещении, так и мышлении, но рождение символических представлений как положительных или отрицательных, где метафора дороги одновременно «манящей» и «опасной», «неизведанной» объясняет нормативность сбалансированности баланса неизведанного.

Символический код

Таким образом, символ образуется из соотношений вогнутости и выпуклости путей, а затем может получать распространение или же присваиваться участниками. Например, выбор материалов для фасада или схемы отрисовки страницы имеет нейтральный смысл, но со временем становится значимым обозначением. Сюда по-видимому следует отнести особое отношение к форме в авангарде, а затем и в послесовременизме. Само применение громкого звука стало своеобразны символическим пространством, придающим носителям габитуса послесовременности некоторую уверенность, хотя эпоха высокой громкости незаметно прошла будто бы магическим образом, но вопрос пришло ли ей на смену успокоение или усложнение ритмики— вопрос не решённый.

Мышление как осознанное перемещение наоборот должно играть прагматическую роль, пока оно не обращается к области стресса и метапознания. На самом деле формирование символов вполне можно связывать со стрессом как властным проявлением и поэтому символический код можно считать некоторой основой, которая позволяет формировать само властное поле, определяющее себя как производную от самого нахождения в состоянии неустойчивости. В этом смысле расписание или общественное время — это символ управления стрессом как стремлением сделать невозможное, стремлением успевать даже тогда, когда происходят сбои в движении транспорта, организаций и органов, тратить дополнительное время, поглощая все неопределённости своей готовности успевать как выполнять труд следования норме, поскольку личное несоответствие расписанию всегда оказывается неоправданным в отличие от вседозволенности задержек для общественных систем.

Загадочной областью выступает и идея метапознания как невозможной и неоптимальной повседневной логики, которая должна находить неправдоподобные объяснения для происходящего лишь чтобы оставаться в границах «действительности». В этом смысле научная логика и критический подход формально должны представлять собой более совершенные методы, однако в действительности они также не лишены особых форм символизации, что также рассматривал Пьер Бурьдё[Бурдье, 2008; Bourdieu, 2010] и применительно к «научным школам» и к выпускникам тех или иных учреждений, которые используют это наследие для скорее для символической борьбы в хозяйственном поле, чем для справедливого поиска объективности.

Здесь мы можем вернуться к рассмотрению познания нового как свойство готовности к труду, а именно особой способности вбирать объективную действительность, то есть осваивать объекто-среду путём построения новых путей, таких как способы взаимодействияс приобретёнными благами, как физического, так и мыслительного, информационного пространств. В этом смысле символ часто возникает в качестве иллюзии пути, как того следа на карте, который оставляет записывающий передвижение приёмник карманного вычислителя. Конечно, современные приложения способны накладывать графики высот и частоты сердечных сокращений, вычислять скорость поглощения кислорода, а потом давать рекомендации на основе некоторой почти что символически волшебной модели машинного обучения, будто бы заменяющей целые исследовательские институты. Но давайте задумаемся над тем, насколько будет отличаться символизм рассмотрения подобных графиков от символизма простого отображения линии движения на карте? Насколько этот символизм похож на символизм «фигур» на финансовых и иных рынках? Возможно всё дело в ограничениях и функциях символизма, которые создают условные символические модели, которые нам кажутся рынком подобно тому как рынком представляется график если не физического, то нашего символического перемещения по городу (и действительно, графики пульса становятся предметом интереса скорее для энтузиастов. Наделяющих их особым символизмом, чем для большинства). Рынок тем самым можно считать скорее системой предсказательного кодирования для символического обмена, чем собственно разозначенной системой суммирования функций справедливости.

Вместе с тем поэтому на рынке сосредоточены пути как пересечения как стремления преодолевать закрытость, хотя и в несколько репрессивном смысле прагматического дискурса. Но когда возникает рынок услуг по требованию, рынок жизни по требованию (от заселения в частные дома и совместное проживание, путешествия, до помощи по хозяйству как изменение внутренних путей за обычно «закрытыми дверями»), то открытость приобретает новый оттенок, информационная среда не только записывает общение в означенный цифровой поток, но этот поток становится умиротворённостью протекающих рек, особой модальностью общественного чувства, на котором символическое хотя и не просто определить, но можно возвращаться к познанию окружающего как к археологии личных дорог, в которых переключатели обобщают понятия постоянства, капитала, собственности, определяя их как доступные для совместной жизни, где габитус обретает новый путь в общественных пространствах, которые разрастаются параллельно государству, хотя они всё же зависят от широких платформенных сред, которых тем не менее обнаруживается множество.

Если мы искали новый культурный код, то он находится в движении по пути, который только не ясно выбираем мы или он выбирает нас. Исходя из концепции габитуса это движение разнонаправленно, а значит выпуклое накладывается на вогнутое или наоборот — это только последствия представлений для пространственной образности, пока оно не приобретает отточенность культурного пространства. В итоге обеспечивается соединение и так возникает мыслительное как и информационное пространство. Но это же пространство превращает словно решётка нашу жизнь в гиперзависимость от разметки. Так просто определить свободу как возможность беспрепятственного перемещения по сетке дорог, но будучи сеткой с невидимыми переключателями она извергает нас из своего чрева, чтобы наша внутренняя информационная составляющая была также подавлена. Другой путь заключается в возврате на путь соединённости и впитывания себя в путь и пути в себя, вписывании пути в общество, общества в путь, в размытии переключателей границ.

Но здесь, в смешении переразмеченности и перевысвеченности, мы находимся потому что мы не можем находиться нигде и мы существуем, потому что мыслительное нахождение определено этой предрасположнностью. Стремление к безопасности и устойчивости ведёт к закрытости от нового, к исключению других способов движения кроме механического и информационного обмена. Здесь поэтому подвешено между стремлением остановиться и продолжать движение, движение, способное к порождению вездесущей иллюзорности символизма.

Если уже дом как вторичный объект обеспечения труда выступает в качестве культурного отображения деятельности, то дорога выступает не только промежуточным сочленением, но и третичным полем означенности жизни как применения уже вторичного домашнего труда на поле всей отображённости, которая исходит сетями изнутри и возвращается обратно. Эти сети начинаются от непосредственного перемещения, близости дорог, видов транспорта, открывающих доступ к любой планетарной точке и к любой дороге, образуя эстетику путешествий и походов, и связываются с воздушным и подземным пространством (дарящим всё необходимое начиная от свежести воздуха и криков птиц, проникновения насекомых и шума, поступления электричества и оборота воды), а также и с самим небом над головой, которое дарит рассветы и сияние звёзд.

Если эти наслоения и были изменены, так чтобы мы чувствовали в дороге себя как дома и дома как в дороге, то поле как пересечение дорог теперь представляет собой бесконечное поселение как конгломерат разрозненных путей и как порождение культуры их неповторимости. Общественное поле становится с другой стороны стремлением к инфраструктурной вездесущности, где государственное и информационное метапознание должно создать универсализм размеченности и расписанности жизни, его временных и пространственых границ. Но стоит сделать всего лишь один шаг, и размеченность остаётся лишь функциональностью, на которой выстраивается множественность путей, выходящих за рамки, в которых дом был чем-то меньшим, чем планета.

Взращивание новых дорог поэтому возможно и как сращивание и взращивание машинности и природности, где человеческая машинность, автоматизмы, кодирования становятся следствием природной предписанности, но где возникает стресс и от непрерывного взаимодействия и сдвиг шаблонов от эстетических и мыслительных открытий. Новое инженерное мышление здесь можно определить и через новую действенность одновременности уровней, где предпосылки планетарных моделей вписаны как справедливость моделей местных и личных, где определение жизни становится продолжением экскурса перемещения, а дом — новым музеем экспроприации себя.

В крупных городах скопление домов напоминает скопление людей на широком большаке, в деревнях же они выстраиваются друг за другом словно бесконечная очередь. И если люди пытаются запутать себя и распутать мир одновременно, то они приходят к образу вычислителя как небоскрёба или площади и к организованности структуры собраний масс, движений масс. Парад в этом смысле можно помыслить через представление о коллективности дороги, коллективности, которая может быть задумана, но может и складываться как естественное следствие габитуса чувств, без них бы движение рано или поздно остановилось, либо стало развоплощённым перемещением. В противоположность этому движение, означивающее массу как понятие превращает и структурирует эту массу за пределы самого языка, вне сказанности и сделанности, представляя эстетику жизни как особую сделоготовку пути, которая иногда становится классическим произведением праздника, который вбирает в себя возможности думать обобщённо и сложить все дроби справедливости в каждый раз новом самоподдерживающемся движении.

Человеческая природа не определяется через структуру или объекто-среду, но она выступает как продолжение разрастающейся сети личной и общественной эксплуатации, эксплуатации, построенной на затруднительности изменить сложившееся положение. Такое утверждение лишь подтверждает кажущееся привычным стремление к борьбе и конкуренции, устремление, которое часто скрыто за тем или иным образом действовать и неявно изменять мир исходя из мыслительных предпочтений. Мы бы хотели заменить эту эгоистическую склонность на построение справедливости как обобщённости обмена дарами и определить то, как символическая экспроприация способствует этому скорее, чем может значить физическое изъятие. Новый шаг в этом смысле означает одновременно и приращение и экспроприацию как из себя, так и из объекто-среды в том смысле, что мышление возвращается к истокам дара, делает себя каждый раз переозначенным и соотнесённым с неизвестностью пути.

Относительность приращения

Альберт Эйнштейн мог бы позавидовать новой информационной цивилизации, в которой такие мыслители как он могут не задумываться о сборе чемодана или приготовлении продуктов. Возможности для всеобщей мыслительной бесшовности тем не менее могут привести к очевидности нового классового общества, где часть населения занята интеллектуальным или точнее в более широком смысле«творческим» трудом, а другая — обслуживанием, трудом функциональным и регламентированным. Это тем не менее не означает, что между этими видами труда должна быть существенная разница по стоимостной и ценностной оплате. Доставщики могут «по дороге» слушать интеллектуальную литературу и участвовать в свободное время в общественных начинаниях, таксисты — обсуждать новые выставки и культурную жизнь или по крайней мере быть осведомлёнными о происходящем «вокруг», ведь таков выход за пределы целевой функциональности перемещения: не завершать путь, а продолжать его и не «за закрытыми дверями», а за «открытыми», но открытыми не исключетельно в обмен на передаваемую ценность, а и не на личное присвоение ценности, а исходя из сочетаний общественных и природных благ и даров. То есть правильнее рассматривать новое путевое разделение деятельности по направлению к совмещённости мыслительного и физического, как это всегда и происходит в сбалансированности пешего перемещения по дороге.

Разделение труда в смысле сочетания двух видов работы для большинства граждан означало бы более сбалансированное общественное устройство (необходимость заниматься «строительством тела» заменяется на участие в деятельности подобно тому как исключается стремление создавать системы шифроденег, потребляющих в пустоту до 10% электроэнергии, правда эта расточительность обеспечила символическое развитие отрасли вычислителей), обеспечение здоровья (например, улучшение мыслительной деятельности за счёт физического передвижения, балансировка гормональных систем) и достижение нового уровня эгалитаризма через сопричастность и ответственность. Тем не менее, новая бесклассовость означала бы и новый уровень свободы выбора, поскольку такое сочетание видов труда должно быть осознанным и добровольным, выходящим за рамки как правового, так и хозяйственного полей, но однако остающимся в особом эстетическом и символическом развитии. Отход от хозяйственного поля связан с тем, что общественный и личный символизм приобретает большее значение — первичными оказываются здоровье (физический и мыслительный циклы должны сочетаться) и разнообразие (способствующее повышению производительности за счёт смены деятельности) и мотив всеобщности (важно не само по себе всеобщее благо или благосостояние, а понимание трудовой и деятельностной заменяемости и как прагматической и как эстетической). Итак, информационное общество и его культура могут способствовать переходу на принципиально новый уровень эффективности и эстетики человеческой цивилизации, и этот путь с одной стороны довольно длинный, а с другой — мы можем начинать его уже сегодня, выбирая для себя подходящие занятия.

Но это не решает принципиальную проблему в смысле специализации состояния, для которого интеллектуальный образ жизни становится особого рода классовым сознанием, таким как принадлежность к научному или культурному сообществу. Вопрос в том, что соответствующая прослойка общества действительно может становиться новой аристократией и это необходимо для достижения эффективности их собственной деятельности как необходимы некоторые условия для управления общественными и организационными системами. В то же время новый образ жизни создаёт условия для смешанного существования и сбалансированности жизненных устремлений для большей части людей, вопрос на сегодня может быть несколько преждевременным, однако мы можем наблюдать уже некоторые предпосылки:

Однако пока, даже если допустим разработчики машинного обучения и графических плат находятся в своём обособленном подпространстве, это пока получает скорее политическое значение, но всё может быстро измениться с достижением единеньейства (сингулярности), когда машинное обучение займёт подавляющее положение в общественной организации, в организации, которая может оказаться в тупике похожем на переезд на личное огороженное поместье, в котором слуги были заменены на роботов, где однако больше нельзя получить новое приращение, потому что эта пространственная модальность была исчерпана и потому что этот пространственный путь приращения нового уже давно устарел. Но он достигает этой бесцельности в том смысле, что машинное обучение может решать повседневные задачи, но оно создаёт ленивое мышление, заменяет собой крайнюю модальность, в котором мышление и труд могут продолжать ускоряться.

Поэтому в качестве противодействия этой разделённости выступает создание культурных и символических условий гармоничного сочетания видов труда, которое можно проанализировать и переосмыслить с помощью археологии троп — через изучение переключений и перепрокладки и трудовых и деятельностных отношений. В качестве примера доказательного основания можно привести то, насколько книги на бумажном носителе оказываются устойчивыми за счёт обращения к самой мышечной памяти. Это ощущение целостности похоже на прохождение пути к храмам, соединённым как с городскими, так природными объектами, и здесь мышечная и мыслительная память соединяется с камнями и ступенями, а модальность глаз — с образами. Научный труд с друго стороны соединён с инструментами, со стенами самих учреждений, с их невидимой связностью абстрактного пути с предметами, областями исследований, но он может требовать того же археологического философствования. Установив соответствующие общественные привычки следует поддерживать подходящие и сбалансированные сочетания мыслительных и пространственных структур, к которым также добавляется природное единение.

Кроме этого, принципиальная сложность связана с обоснованием самого функционального представления блага доступности услуги как пользования некоторым «капиталом» других полей и даже внеполевых структур, таких как природная объекто-среда. Функция стоимостной оценки оказывается неприменима даже если мы определим капитал как некоторую разграниченность по рассмотренным ранее причинам противоречия дискурса и экскурса, а также и в силу изначального несоответствия хозяйственного и правового как нормативных систем с местными и площадочными воплощениями, с культурными и символическими дробями. И далее если предоставление блага претендует на «всеобщность», то необходимо согласиться с агностицизмом в отношении веры в сам метаэтический выбор между моральной естественностью, реализмом (действительнощностью) и антиреализмом (противодействительнощностью) и т. д. С другой стороны, оправданным выглядит различение площадок и сообществ по исповедуемым ими принципам, к их символической систематике, так что сама хозяйственная «система» может быть переоформлена по этическим принципам как это уже получает некоторое толкование в цветах уровня «развития» организаций (хотя в этом случае развитие понимается как раз-таки односторонне исходя из преимущественно реалистической этики). Далее, если мы отказываемся от понятия «капитала» в отношении символических полей, то мы должны допускать то, что археологическое и культурное моделирование становится обязанностью каждого действователя и сообщества в целом (например, в виде создания классификаторов ценностей, поддержания планетарного моделирования во взаимоувязке с предпочитаемыми этическими и эстетическими основаниями, наконец в виде оценки краткосрочных и долгосрочных научных подходов, моделей машинного обучения или экспертных выводов в отношении типовых действий, таких как «потребление» того или иного «блага» во всей широте воздействия приростного факта потребления для прошлого и будущего⁴). И это должно приводить к новым основаниям разобщённости, когда само понятие единства общества и государства окажутся под вопросом (и может появиться особое машинно обученное государство, в котором будет пройдена точка единеньейства в отличие от другого параллельного общества/государства в государстве). И если так, если межмодальная как межсредовая бесшовность будет развоплощена в целокупности объектосреды, то распадётся и багитус на естественный и особый, театральный, как это уже имеет место с пространством культуры.

Наконец, что касается соединённости с планетарной средой и исключением понятия «окружающего» как противопоставленного внешнего внутренней среде человека или человечества, то текущие представления об услугах противоречат им как по ценностным, символическим, так и генеалогическим причинам (сама бесшовность и функционализм предполагают, что не нужно смотреть внутрь и за пределы точки передачи упаковки, упаковка — это замещение знаков уже 3 порядка переозначенности; брошенность как принцип не может служить показателем качества и т.д.). Это означает, что должны появляться новые площадки, на которых блага и взаимодействия будут проектироваться в рамках культурно-инженерных систем, не исходящих из орационаливания или целевой определённости, то есть требуется создание особого сообщества для управления символическими и культурными ценностями (которые отчасти уже существуют для информационных площадок в виде советов по этике, но роль которых отходит на второй план также как отходит значение нефинансовых видов капитала в рамках организации рынков долей и долгов). В любом случае учитывая множественность возможных ценностных и эстетических оснований, применение одной из платформ не будет укладываться во все возможные представления, хотя и позволит снять большую их часть. Но в таком случае это означает новую классовую противопоставленность, тогда как иным возможным решением выступает представление о благе как создаваемом в рамках некоторого пути и приемлемом в рамках сообщества или для совокупности дорог (тогда возникает градиент ценностных установок, которые так или иначе позволяют создавать подобие стоимостных оценок, учитывая подавляющую часть косвенных воздействий, поскольку, например, создание идёт не в человеческой среде, а в природном пространстве или в объекто-среде машинного обученных роботов — в этом смысле человечество должно управлять и прокладывать новые пути в сходном смысле как в физическом, так и информационном пространствах), или создание обособленных подсистем создания благ (например, местные сообщества собирателей, охотников и хранителей леса с одной стороны, а с другой стороны сторонники выращивания мяса в лаборатории), которые получают возможность общественного определённого обособления.

В качестве связности в любом случае выступает топологическое представление пути, где любая личностность переозначивается в общественность с помощью такой функции как справедливость, проинтегрированная как на дань прошлому, так и на будущие поколения. Физик-теоретик в этом ряду может конечно занимать ту позицию, которая сложилась и как привычна в рамках его семьи (но у него в любом случае есть вкусовые предпочтения, габитус его внешнего вида, даже если он определяется вытеснением или безразличием к общественному). Но справедливость возвращается обратно через общественную и общечеловеческую дробь пути, пути, на котором теория влияет так же как и любой сделанный нами новый шаг. Тем не менее, вопросы моральной философии особенно близки этой области уже в силу самой ограниченности подтверждаемости (верификации) изменяющихся прошлого и будущего, поэтому даже если обнаруживаются внешние признаки исключения из общественного габитуса, сложно переоценить то, какое влияние оказывает то или иное действование, формирующее собой как новые формы, так и габутусы. В принципе новые сообщества как символические поля можно представлять исходя из наличия ведущих и проводников «общественного мнения», они зачастую просто выражают общественную или научную интуицию с учётом возможностей построения пути. Но пути и эти возможности всегда растворяются в пространстве объекто-среды, так что археологию мы должны применять ко всем путям одновременно и непрерывно.

Список упомянутых источников

1. Бурдье П. Социальное пространство: поля и практика // 2008.

2. Долан Р. Д., Саймон Г. Эффективное ценообразование // 2005.

3. Колин К. К., Урсул А. Д. Информация и культура. Введение в информационную культурологию. : Стратегические приоритеты, 2015.

5. Талер Р. Новая поведенческая экономика. Почему люди нарушают правила традиционной экономики и как на этом заработать. : Litres, 2017.

6. Bourdieu P. The social structures of the economy. Cambridge: Polity, 2010. Вып. Reprinted. 263 с.

Примечания

1Современные исследователи поведения применяют этот закон в смысле описания любых незаметных отличий, а не применения логарифмической шкалы к описанию ощущений (тем не менее применение логарифмической шкалы громкости в «децибеллах» стало повсеместным). Если же мы представим себе чувство нового в понятиях «ощущения скорости» или совокупности дробей ускорения и замедления, то по-видимому ощущение прироста скорости требует перехода в иные модальности. То есть ощущение прироста от скорости пешего перемещения до перемещения на велосипеде или самокате примерно равно приросту до перемещения на автомобиле, потом на среднескоростном поезде, затем на высокоскоростном поезде или самолёте. Но информационное переключение обеспечило новый уровень связности, что ставит под вопрос подобное соотношение, теперь само мышление пытается соизмерить и обнаружить возможности и прироста информации в физических и виртуальных пространствах, которые часто оказываются ограничены (пробками, дискурсами и ценовыми оградами) и искажены (намеренно рекламой, непреднамеренно вытеснением вреда природе из мышления).

2Это имеет и нейрофизиологическое подтверждение, поскольку мыслительные карты с информационными узлами и «переходами» между ними судя по всему кодируются теми же нейронами места и нейронами сетки, так что задействуется даже та же шестиугольчатая пространсвенная решётка, что и при перемещении по пространствам физическим, хотя и менее ясно. Первые соответствующие наблюдения были получены в 2013 г. в работе Якобса и коллег (журнал «Nature Neurosci»). Другие источники и ссылки на основные исследования по теме можно получить, задав запрос «какие есть исследования активности grid cells и place cells при навигации человека по интернету?» моделям машинного обучения, например на странице duck.ai.

3Известно как «предиктивное кодирование», означает подход и гипотезу нейрофизиологии, согласно которой в мышлении осуществляется постоянное предвидение поступающих чувственных данных, а дальше происходит оценка отличий «предсказаний» от действительности, что формирует в свою очередь изменяет представления о действительности.

4Вообще говоря само понятие «блага» с точки зрения топологии пути звучит парадоксальным или односторонним образом, поскольку любое действование, связанное с конечным включением в пространство действователя (как завершение действительного пути до точки сделки предоставления услуги), имеет и положительную и отрицательную оценку одновременно, но, однако, понимается по каким-то поведенческим причинам односторонне (например, услуги уборки мусора часто не соответствуют как прагматическим требованиям, так и эстетическим ценностям, и моральным обязательствам по отношению к обществу и природе, но приводит ли это к массовому отказу от них и приведут ли они к новому общественному движению за системную организацию общества).