Плато всегда посреди — ни в начале, ни в конце. Ризома состоит из плато. Грегори Бейтсон использует слово «плато», дабы обозначить нечто весьма особенное — непрерывную, саму по себе колеблющуюся область усиленностей, которая развивается, избегая любой направленности на точку кульминации или на внешнюю конечную цель.

Жиль Делёз и Феликс Гваттари

Мы занимались общественной археологией: рассматривали свидетельства, позволяющие оценить как разграниченную общественную действительность в качестве двунаправленной дороги или «капитала», имеющего и положительное и отрицательное значение, а также область «неувиденного», так и преодолеть разграничения и представить путь как и преодоление и отсутствие разграниченности. Но аналитика генеалогии дискурса (правления) может сочетаться со стремлением к общему природному экскурсу, который вероятно не столь уверен в собственных действиях, но он открыт к пониманию того, что большая часть предыдущей истории была ошибкой. Знаки на камнях, мостики у водопадов, лодки на воде, стремление слиться с горами и степями, быстро и ловко по ним передвигаясь — это ошибочный путь изначально поскольку он был начат из точки прагматики и неограниченной рациональности. Стремление слиться со средой похоже в этом смысле на движение назад в доисторические времена, когда незнание было почти полным в сегодняшних представлениях, но уже была некоторая образная картина мира. И достижение этой картины было уже значимым шагом, шагом который мы действительно только ещё стремимся повторить, но который стоит всё же переосмыслить.

Слово здесь создало первое сказание как начало истории. Оно тоже претендовало на истинность, но не на рациональность. Хотя рациональность должна была возникать постепенно исходя из генетических предрасположенностей к общественной жизни и учитывая, что язык также получил закрепление в генетическом развитии, то на самом деле некоторая моральная основа и выступала тем естественным следствием, которое потом обнаружилось в виде концепции некоторого естественного права условно рациональных действователей. Современная археология троп же может проникать в нейрофизиологию не хуже электромагнитных волн, если она начинает путь каждый раз заново, ставя под сомнение и моральный и общественный закон трудового участия как может быть до сих пор существующие индейцы и другие туземцы, которые рождаются каждый день снова, даже если живут в небоскрёбах.

Вопрос о принципиальной классификации путей, дорог не является однозначным, хотя в смысле происхождения (генеалогически) именно дорога связывала всё что мы называем общественным с естественным миром. И на сегодня эту связь сложно переоценить по возможностям дать ответы как на научные и культурные, так и этические и повседневные вопросы. Является ли дорожная сеть отраслью хозяйства, а может быть отдельной областью жизни, проникающей в жилища далеко за пределы хозяйственной разграниченности отношений, или же это явление общественной деятельности, может быть это ключевая составляющая человеческого поведения и потребностей, либо же культурный и символический элемент жизни, её философское основание, определяющее саму диалектику движение или же её отторжение, наконец ключевая составляющая понимания общества в качестве целевой системы, её схема? Ни одна из подобных постановок вопроса всё же не является удовлетворительной применительно к археологии пути, которая должна исходить из значения природного и планетарного топологического укоренения, как я старался показать.

Говорят, что движение — жизнь и если так, то мы в дороге даже во сне, как и в любой сознательной деятельности. Но в нас существует множество областей и направлений, встречающихся в областях мест и решётки как на безразличном перекрёстке, обезличенном и создающим техническую «индивидуальность» кажется вопреки нам. И найти на этом пересечении человеческий капитал, пусть даже и «культурный» очень не просто, как и измерить применение габитуса когда каждый раз оно остаётся неопределённым. Тем не менее существуют свидетельства применения пространственной обработки в абстрактных и цифровых пространствах, поэтому археология и обобщения оказываются не только и не столько метафорами, сколько частью вполне обобщённой концептуальности пути.

Чтобы определить то, какую часть жизни мы проводим в пути даже находясь в квартире мы бы могли, если бы узнали распределение по времени быстрого сна, но она будет разной для культур, семей и лиц, также как жанровые предпочтения для культурных путешествий: в приключенческой и фантастической литературе часть путь определяет всё повествование, в драме же всё может происходить в одной комнате (хотя в этом случае много определяется ранее пройденными путями). Мы рассмотрели, что археология пути не может ограничиваться физическим или даже мыслительным (модальным) определением движения, вместо этого путь определяет построение общества, человека и природы через идеи направления, переключения, остановки, связи с природой и пересечённости, которые во многом определены исторической генеалогией. Собственно путь объединяет значимое число методов управления полями, создавая часто то культурное полотно, по которому затем должно пройти сознание в соединённости трудовой и иной жизненной деятельности. И здесь мы задумываемся над таким основополагающим вопросом, как то, что расписание и движение должны были предшествовать календарю в том же смысле, что когда-то движение до поля и устойчивость смены полей предшествовала календарю посева. Поэтому мы должны ощущать себя гиперсубъектом нигде так сильно как в вагоне общественного транспорта, несущего нас обычно под землёй или мимо гор и полей, но обязательно по направлению ко всему космосу, как когда-то могли себе представлять посетители доисторических обсерваторий.

Но за пределами абстракции относительного равенства перемещений по дорожной сети (относительного, потому что хотя различия по крайней мере относительно «развитых» странах снизились по сравнению скажем с началом XX в., но здесь также действуют символические преимущества «классов» посадочных мест, некоторые превосходства удобства и уровня безопасности для «классов» личного транспорта, возможности нанять или заказать водителя и т.д.) общественные отношения предполагают особую связанность с управляемостью и властью. Можно сказать, что если на дорожной сети мы можем выбрать между дискурсом и экскурсом, то в целом нужно смириться и следовать законам общества. Как пишет Пулантзас в отношении власти высшего управления, «власть, включающая как привлечение ресурсов, применение средств производства для того или иного использования или управления трудовой деятельностью, ограничивается отношениями экономической собственности и владения и эти отношения определяют одно определённое место, а именно место капитала»[Economakis, Papageorgiou, 2023, с. 58], и занимающие руководящие должности действователи поэтому находятся на этом месте капитала, относясь к классу буржуазии. Но кто такие эти действователи, если занимающие их места скорее являются функционерами, подобными пассажирам общественного транспорта?

Проблему и представление о будущем человечества можно сформулировать как то, что оно формирует новую среду обитания и одновременно не замечает этого. Такой средой обитания долгое время была сеть дорог и троп, которая и связывала человека с природой и вызывала разрушения, и которая была до некоторой степени планетарно понятной, поскольку например, можно утверждать, что в этом пространстве используется несколько основных методов: метод объединения пути и метод ориентиров[Epstein и др., 2017]. Объединение пути начинается с начала как некоторого знакомого места, которое потом становится символом «дома» и затем передвижение кажется понятным, пока мы не собьёмся с пути, как это мы предполагали в генеалогии в смысле неизвестности, всегда подстерегающей брошенности. Новая информационная среда опирается на внепространственное понимание связанности и это одновременно привело к возможности окончательного обособления техногенного от естественного. Действительно, равнины, леса, северные просторы изменяли человечество не сами по себе как источники питания и энергии, а исходя из возможности перемещения. Новая среда открывает поистине неограниченные возможности пространственного присутствия и мыслительного средоточения, возможности, которыми человечество пока пользуется не умело, поскольку не переосмыслило ограничения и возможностей той привычки составления карт пространств, которые могут приводить к заблуждениям, даже если кажутся привычными и правильными.

Это не значит, что правильным было бы встать на путь техногенного обособления, скорее наоборот, эта возможность позволяет сделать осознанный эстетический выбор в пользу сохранения физического, традиционного движения, которое одновременно определяет мыслительную производительность и планетарную устойчивость. Но задача нового строительства выглядит вызовом по отношению к общественному и научному устройству, поскольку ограничивается возможностями применять отработанные в рыночных областях системность и управляемость. Если транспортные системы, системы здравоохранения и образования могут находиться в некоторой конкуренции, то общественные (коммунальные) услуги, фундаментальная наука, системы охраны правопорядка, пожаротушения не могут быть заменены на «рыночные». Когда дело доходит до самого «механизма» общественного устройства, то оказывается, что габитус слишком глубоко укоренён, что затруднительно начать применять новые внеобщественные поля как затруднительно внедрить распределённые деньги вместо государственных.

Ключевым же полем, которое не включено в габитус и символизм которого пока не входит в повседневность является естественное природное пространство. Оно в сущности не является ни естественным (поскольку понимание естественности является опосредованным через науку и ту или иную культуру), ни природным (поскольку «природа» на сегодня перешла в эпоху кризиса антропоцена), но необходимость формирования которого становится очевидной не меньше, чем сформировавшееся в каждом чувство голода или брошенности. И эта брошенность в неопределённость определена самим движением, поэтому сохранение планетарной устойчивости становится как долгом человечества, так и можно сказать жестом доброй воли, направленным и на достижение устойчивости большей (например, перед наступлением ледниковых периодов и космических катастроф), чем была до этого.

Человечество как раз находится в состоянии брошенности, когда у него нет не то что карты дороги в будущее, а оказалось, что ни природа, ни общество не сформировали чувство планетарной ответственности, чувство угрозы приближающейся катастрофы, которая скорее видится как ориентир оптимизации суммы эгоизма, в отсутствие привлекательности ориентира распределённости мышления даже при наличии нового информационного обобществления. Видимо это произошло потому, что дорога по которой человечество движется в будущее не была им спроектирована, либо скорее потому, что человеческое мышление привыкло видеть только верхушку айсберга. Да она и не может быть «спроектирована», потому что автора сначала нужно представить как коллективного или обобщённого на весь планетарный объём. Пока же исследователи сосредотачивают усилия на отдельных картах соображения и мыслительном учёте, то сложно выйти на новый уровень понимания системной координации. В остальном же вытесненное можно назвать культурой, которая на самом деле противостоит традиционной уверенности в стремлении к положительной информации. И в этой культурной противоположности мы одновременно ощущаем с одной стороны символическую опору, традицию, а с другой — брошенность и неопределённость. Можно конечно считать подобное ощущение «картой», но вряд ли она «нужна» для целенаправленного перемещения.

Где-то зарастают лесные тропы и ветшают сельские дома и человек оставляет леса без их первобытного многообразия, а значит менее устойчивыми. Состоит ли культура в том, чтобы сохранять эти дороги и например, уменьшить масштабы лесных пожаров и наводнений? В сущности это ключевое генеалогическое уравнение между дробью ответственности и разрушительного созидания, которое человечеству только предстоит решить, хочется надеяться, что в положительную сторону, которая тем не менее никогда не определённа. Но это значит, что предстоит постичь новый габитус, спроектировать новую среду совместного планетарного обитания в соединённости дорог мыслительных, природных и информационных.

***

Можно сказать, что «государство» которое искал Пьер Бурдьё в разных проявлениях жизни было и остаётся отдельными элементами шагов пути, которые мы можем проявить через археологию сделанного и несделанного как ключевой признак коллективности и общности, а не только как проявление власти или насилия. В сущности «насилие» или «власть», как и «государство» с точки зрения археологии — это и особый нервный импульс общественной системы и граница, на которой воспринимается вторжение одних подсистем в другие, как это происходит и в «зеркалах» мозга. Но если общество рассредоточено как мышление и любая дорожная сеть, то мы «схватываем» «эффективные» методы взаимодействия путём их создания и повторения, иногда даже «во вред» себе, во имя общего, привычного и должного. В сущности здесь мы решаем ту же «невозможную» задачу, которая образуется в рамках любой самозамкнутости, в рамках любой «игры с нулевой суммой», которую ведёт для себя мышление лично-общественное, которое распределяется на множество некоторым образом связанных между собой подпространств, так легко сворачивающихся до линейных или даже плоскостных упрощений, таких как поля удовольствия и власти.

Однако человечество создало или было помещено в особый вид абстрактного этического пространства, которое так или иначе противопоставлено самой идее принадлежности к среде, если признать натуралистическую этику не оправданной. И с другой стороны единственной проверочной системой пока остаётся данная планетарность, которую люди намерены сохранить, а значит должны переоткрыть и перепройти. Как стая муравьёв из машины они способны не только следовать естественному закону, но и всё время его изменять, определяя его естественность лишь вторично или третично через климатическое, эстетическое и этическое уравнивания. Вездесущность уравнивания можно рассматривать как случайную или искусственную, но на самом деле хозяйственное и политическое воздействие здесь выступает в виде примешивания к общему ходу движения. По разные стороны пути можно наблюдать неподвижность структур или же оценивать соотношения, способствующие воспринимаемому ускорению (которые могут быть и технические и мыслительные в смысле возникновения личных и общественных мыслительных программ, привычек, «габитусов» — называть это можно по-разному), а по ходу движения мы увидим только шаги и их следы. И вопрос тогда можно понять одновременно и как метафизический и как нейрофизиологический: куда мы идём, каковы наши ориентиры (и в добавок кто такие «мы»)? И можно ли сопоставлять «достижения» и значения «культурных полей» по мере разрастания дорожной сети, по мере увеличения количества идущих? Ответ хорошо известен для структуры мышления — объём не является принципиальным мерилом интеллекта, но есть пороговый объём, с которого становится возможным мышление. Так и с государством можно говорить о пороговом объёме дорожной сети, начиная с которого становится возможным существование общества, государства, культуры.

И когда мы задумываемся над тем, в чём же состоит и где находится основное содержание нашего действования, то можем сказать, что перемещение, отдых, наблюдения — всё это не имеет прямого отношения к тому, когда мы подлинно вносим творческий и трудовой вклад. Но часто бывает наоборот — именно на пути, между делом и даже за пределами сознания происходят основные открытия, «приходят» мысли. И кем бы мы были, если бы существовали всё время в одной точке подобно промышленным роботам, работая по крайней мере 23 часа над «новыми» текстами ли, образами, поэмами или качественными перемещениями упаковок? Кем бы мы были без наблюдения за природой, за общественным пространством и без своего погружения не в поле, а в планетарное пространство в целом?

И мы оцениваем личное как вполне осязаемое, и дар как попытка избавления и выхода за пределы мембраны привычности похож на помещение себя на дорожную сеть, по которой движение осуществляется упорядоченно, но только никто не знает, в чём же состоит этот порядок. Чтобы узнать приходится осуществлять археологические изыскания не столько физически, сколько в недрах мышления и личной заинтересованности, возможности общения и взаимодействия, онтологических основ и безосновностей, сопоставляя попытку своего движения со стремлением к жертвенности или общественной и природной сопричастности. Каждая попытка образует расчёт дроби из потраченного и сулящего движением, так что вместо карты мы можем наблюдать приборную доску дробных соотношений подсвеченных эстетикой воображения. И дроби разных полей в мышлении в каком-то смысле не пересекаются, поскольку угроза брошенности как исключения из общности противопоставлена стремлению идти против течения и бросать вызов привычному, так что уравновесить эти движения с их выпуклостью и вогнутостью может только путь.

***

Где бы мы ни находились, чтобы мы ни делали, иногда наступает момент успокоения. И могли ли мы представить ещё вчера, что пойдём по нему завтра, ведь мы не видели ничего в будущем, будто этот баланс был скрыт от нас, даже если он записан где-то прямо на «подкорке» в областях обработки пространственной информации. Скорее здесь важнее определить, кто такие мы, потому что дело не в отдельных вычислительных пространственных областях, которые правда можно перепрограммировать только создавая личные миры перемещения, но как раз в культурных и общественных системах, в которых габитус неизменно перерастает и в соединение всех уровней и в предвидение неувиденного и в воспоминания о прошлом. Поэтому его непросто выделить и разметить как и почувствовать, но мы по крайней мере как хочется надеяться уже близки к определению соответствующих понятий и представлений, а точнее говоря нового гиперсистемного или месасистемного мышления, в котором мы свободно можем переключаться между миром городов, природы, полей, точечных экранов, которые так похожи а сеть полей и дорог с высоты полёта, но вид которых не должен вызывать удивления от изменения масштаба, даже если нам потребуется несколько разных систем путевождения.

Может быть мы слишком часто пытаемся лететь и думаем, что увеличение скорости оставляет всё то же пространственное перемещение, все чувства и взаимодействия, но делает это быстрее, хотя это не так. И более того, на определённом этапе увеличения скорости изменяется способ просмотра и в принципе представление становится иным, либо связь просто пропадает и становится стеной тоннеля или однообразием стоек эстакады. В отсутствие повседневных точек привязки они заменяются указателями, но так ли мы хорошо понимаем, насколько они входят в нас своим властным значением там, где каждый из них является проводником свободы?

Но это не тупик, это очередная область неувиденного и непрочувстванного к которой мы наверное подходим с пока неподходящими габитусами. Так всегда и происходит, когда возвращаешься назад, а думаешь, что идёшь вперёд или что ушёл вперёд, ведь нужно одновременно и не потерять прошлого и прочувствовать, промыслить все возможные мысли всей планетарной системы. Учитывая, что такое измышление будущего в силу огромного числа возможностей само по себе затруднительно смоделировать будто бы составить прогноз погоды на годы вперёд, то возможно вместо этого составлять поступательные метасистемные планы подобно предсказанию движения морских течений, которые могут меняться с более длительными циклами, что роднит их с человеческими путями, как это не удивительно.

Неувиденное расцветает всеми красками воображения, как искрящийся под лучами солнца водопад, водопад ставший своего рода жертвой прохождения другого пути, где идёшь по каменным ступеням и особенно становишься сопричастен археологии тех каменотёсов, что приложили своё движение к пройденным только что шагам. Может они это делали по зову божества или же из корыстных устремлений поселяться в горах, стать своеобразным хозяином водопада. Не знаю. Факт остаётся в том, что я пока не открыл то впечатление, которое мне было не суждено испытать и эта неувиденность придавала себе увеличенную силу сопричастности и единения. Таковы могут быть неувиденные факты прошлого и будущего, в которых габитус создаёт общечеловеческие и общепланетарные виды — и если дополнить ими весь мир, то может измениться не только философская система, но и планетарная. По эту же сторону действительности мы продолжаем подытоживать пройденное всеми, определяя ответственность не как границу, а как сопричастность, где хочется верить каждый как подводит черту дроби, так вновь обнаруживает в ней знак планетарного движения.3

Археология неявно исходит из гипотезы о том, что жизнь оставляет свои следы ненамеренно и кажется, что человечество действительно часто так действовало, поскольку не могло увидеть сам метод многотысячелетней иронии. Но взятый с обратном знаком как перевёрнутая дробь дискурса он может обращён наконец в будущее с тем, чтобы переосмыслить последствия как единство пути. И здесь мы спрашиваем себя, насколько укоренены мы в этой брошенности, в которой мы столь же потеряны на нашем пути, как и изначальный миг нашего появления на нём? И если функция пути заключается в переключении нас от предсказательного успокоения до готовности к творческой брошенности, то возможно движение завершается нахождением, обретением, которое тем не менее не имеет границ, по крайней мере временны́х.

***

Когда в сознании наступает момент истины и будто бы возвращаешься в прошлое, то как ещё говорят «идёшь куда глаза глядят». А куда они глядят? Они восстанавливают прошлое, открывают единство человека и природы в каждом совершаемом шаге и во всей бесконечности дороги. Здесь проявляется то аффективное и внемыслительное поле, которое отбрасывает разум и слова, но которое тем не менее неотступно возвращает нас на тот же путь, который мы стремимся воссоздавать в словах. Путь самоуправляемого планетарного мышления открывается незаметно и неколебимо именно в такие моменты, когда мы отрываемся от привычного и готовы восстановить в себе генеалогию дороги, которая соединится с будущим и откроет своё продолжение.

Множество путей пересекаются и приводят к своему итогу. Возможно мы стоим на одном из них, размышляя вновь и вновь, что даёт осознание этой пересечённости. Археология пути здесь подобна вечному возвращению туда, где уже нас нет, или бегству от того, где нас нет ещё. И поэтому мы здесь есть как вездесущая вереница слогов, как неповторимая сущность молчания, как неизведанная данность движения.

Список упомянутых источников

1. Economakis G., Papageorgiou T. Marxist Political Economy and Bourdieu: Economic and Cultural Capital, Classes and State. London: Routledge, 2023. Вып. 1.

2. Epstein R. A. и др. The cognitive map in humans: spatial navigation and beyond // Nat. Neurosci. 2017. Т. 20. № 11. С. 1504–1513.