В контексте жизни племени предсказания оракула отнюдь не стремятся подтверждать или опровергать, как это делают в отношении научных теорий, им просто следуют.
Александр Грязнов
Мы долго искали новый путь, но сама его структура определяет наше движение вперёд. Но что есть структура: может быть это общество или государство, цивилизация и культура, может быть это любое проявление сознания, за которое как нам кажется мы способны ухватиться. Когда мы ищем этот путь мы словно прокручиваем историю и шаги будто бы сами проявляются и делают нас этим путём. Может быть люди не всегда представляли себя таким образом, есть периоды, когда приходится успокаиваться или успокоение и смирение становятся необходимыми, или когда просто апатия делает невозможным дальнейшее движение. Культурный переворот это или общественный переворот (которые показывают, если и не доказывают, что культура может выступать базисом также как и надстройка, если её понимать в виде общественных построений) или улучшение небольшими шагами, но мы приходим к некоторому состоянию мышления как качеству, которое не всегда тем не менее соответствует качеству пути, а порой прямо ему противоположно. Трудный путь формирует стойкость характера, но и созидание пути формирует целеустремлённость и склонность к рациональности. Социологи продолжают искать соответствующие признаки в символических элементах и знаковых уровнях общественной действительности, а вывод может лежать на поверхности, все элементы отображены в явленной взору изогнутой плоскости или в трёхмерной траектории каждого пути, ведь он становится отражением и основой мышления.
Так культурное измерение само связано с идеей и практикой измеримости, и наука и техника «способствую культурному толкованию расширяемости как длительности в естественной среде обитания согласно непрекращающемуся научному и эстетическому перепостроению»[Virilio, Moshenberg, 2012, с. 58–59]. В том, что это перепостроение (реконструкция) — это вытеснение сначала природы, а затем человека и мышления не было ничего удивительного, ведь прежде всего первое измерение и первая эстетика были вытеснением той системы путеведения по шестиугольникам, которая встроена в естественное мышление млекопитающих. Любое отклонение от этой естественной технологии должно было означать перепрокладку дорог, изменение способа пользования дорогой и того, как дорога представлялась, мыслилась, наконец того, как дорога и общественное место, земля дороги перепроходила самих идущих. И удивительно, что мы можем наблюдать как сходства, так и отличия до сих пор, когда мы думаем о пути как естественном или же наоборот понимаем, что это наша новая среда — среда соединения технологии и труда. А за обочиной начинается какая-то другая, давно утраченная или же чуждая нам технология. Поэтому всё историческое вытеснение всех дорог трудно преодолеть, возможно его можно только перепройти, но сделать это необходимо, чтобы завершить цикл разделённости.
И проходя снова и снова мы можем постепенно сплетать человеческие и природные сети, если мы задумываемся как и зачем мы мыслим, где и что мы измеряем. В действительности сети часто скорее разделяют, обеспечивают распределение, чем какую-то универсальную сплочённость или ризому, что находит и Пьер Бурьдё применительно к воздействию государства на местные сообщества[Бурдье, 2016, с. 425–426]. Дороги были теми щупальцами государства, из которых оно и состояло, но которые обеспечивали в том числе и цикличность передачи времени и возможность символического перемещения через само поле власти, а не только хозяйственной прагматики. На самом деле на сегодня разница между физическим телом властителя и абстрактным телом капитала может быть не существенна, поскольку распространение личного мышления приводит к философскому разнообразию установок, сводимых воедино всё больше условными смысловыми общностями о продолжении движения, жизни, прогресса, равно как и сохранением внутреннего символизма. Раньше же во времена относительно медленных изменений роль символизма должна была быть преобладающей. По этому поводу Пьер Бурдьё приводил цитату из Карла Маркса, касающуюся объяснения истоков символической власти: «чем меньшей общественной силой обладает средство обмена, тем теснее оно ещё связано с природой непосредственного продукта труда<…>, тем больше ещё должна быть сила той общности, которая связывает индивидов друг с другом»[Бурдье, 2019, с. 131]. То есть символический капитал возникает как противопоставление производственному в некоторых общественных условиях — речь шла о патриархальных обществах. Но послесовременные общества в некотором смысле можно считать нарушающими власть массового товарного капитала и возвращающиеся к элементам символического патриархального или межиндивидуального обмена (для обществ XX в. Пьер Бурдьё видимо стремился выделить островки и слои этого символизма, либо обнаружить новый символизм, такой как рекламный или правовой). Безусловно, некоторые вещи и услуги сохраняют властное значение, но кажется, что им теперь нужны проводники, которые рассказывают через экраны или диалоги о предназначении, и этот рассказ больше не привязан как к материальной природе вещи, так и к значению самой речи.
Если кому-то не слишком нравится что-то как проявление этой управляемости, то он должен предложить новый символизм или применить новую технологию, либо смириться с тем, что мы не можем обойтись ни без точных измерений, ни без средств взаимодействия или информационного взаимодействия. Самое интересное, что технологии здесь могут быть совместимы и применяться одновременно, будто бы для этой древней системы сети путей была изобретена когда-то особая топологическая инженерия, совместимая с природной. В этом смысле мы можем изобретать множественные топологии, но они либо будут обеспечивать совместимость, либо вытеснять и человека с его полубессознательным габитусом, либо формировать в нём новый габитус технический.
Если ставить вопрос принципиально и определять поле как производную от путей (в действительности в сельскохозяйственном мире поле возникало именно там, куда приходило распространение или переселение людей, в промышленном — куда можно было провести железные и морские пути, а в информационном — до той степени, в какой повествование может захватывать внимание в любой точке мира), то что мы хотим описать с помощью представлений о капитале, как неким относительно устойчивом объединеньействе (интегрировании) предполагаемых изменений полей и насколько точны или произвольны будут наши вторичные построения? Что же может быть первичным построением, если мы можем наблюдать как очевидную данность со всей очевидностью и неизбежностью только оставляемые следы в наслоениях, применяя прозрачные методы археологии. Можем ли мы сводить личные функции справедливости или сразу перейти к справедливости общественной? И может ли на эти вопросы ответить одна из наук, может ли вся наука и (или) философия, возможно предметно эпистемология?
По крайней мере сегодня мы должны быть довольно близки к пониманию того, как на эти вопросы можно отвечать и что ответы нам нужны. Габитус возможно явился в виде всегда доступной сначала языковой, а теперь и действенной модели машинного обучения, которая определяет по-новому что такое рациональность и даже может подсказывать нам каждый день, что не так собственно в нашей рациональности, ведь ей могут быть доступны личные или обезличенные прошлые покупки, просмотры, отчасти переписки, по крайней мере в части общественно открытой речи, а кроме этого и часть общественного опыта, запечатлённого на изображениях, в символах и знаках, приобретающих распространённость. Такой машинный габитус конечно выглядит карикатурно, но с другой стороны именно так рациональность и может представляться в объективированном виде в наилучшем приближении, которое можно приписать структуралистскому homo economicus, претендующему на послеструктуралистичность posthomo politicus. Но поскольку мы можем как анализировать, так и строить культурно-системные модели, то вслед за великим разделением мы можем наконец устремляться к соединённости общественного разнообразия путей.
Различение местных дискурсов и экскурсов
Когда люди приезжают в другую страну или в смысле Делёза-Гваттари на другую землю, или точнее тогда, когда они движутся через это пространство физически или мыслительно, то в этот момент они, как им кажется, расколдовывают местное магическое пространство, ибо видят его так, как оно может быть идеализировано, представлено для. Одновременно с этим они приносят как античные философы часть своей земли, своего мышления, образую в послесовременности особое метапространство, можно даже сказать культурные плато, местных и приезжих культур, помещённые на общемировое трансчеловеческое плато открытости, которое на сегодня всё больше обособляется, на нём появляются трещины и стены.
Внутренние же пути своей земли имеют в противоположность этому зачарованный образ повседневности, которая сама наделяется положительным или отрицательным значением. Уже потом эти образы накладываются и преобразуются через мерила внутреннего и внешнего, так что отрицательное внешнее (суровая действительность) может вызывать стремление к поддержанию значимости внутреннего и наоборот. Такие преобразования могут иметь многосторонние проявления, но через прохождение пути мы можем оценить особенности самих этих преобразований. Одной из форм оценки помимо однонаправленного (походного) экскурса является накопительная оценка потока проезжающих как выражающих общественное и планетарное равновесие в целом. Обычной человеческой стратегией исследования нового пространства остаётся пешее перемещение, в котором происходит на самом деле не столько считывание культурных и хозяйственных кодов, сколько установление явных и неявных взаимосвязей с обитателями, что можно сравнить с проникновением в ризому и попыткой разобраться во всех местных перемещениях, в запутанности соединения личных и общественных путей. Наблюдаемый образ поэтому похож на представлене об опасностях, которые видит перед собой передвигающийся по обочине, фигурально отброшенный на доисторический или животный уровень и достигший в этом всё же новой формы брошенности как просуществованчества. И смешивая своё существованьчейство (экзистенциональность) с брошенностью в неё других исследователь помышляет культурный символизм, примеряя на себе возможность погружения через средства экскурса под поверхность других обществ и цивилизаций, либо наблюдая за олицетворением этой поверхности в хозяйственном дискурсе туристической отрасли.
Это погружение удобно представлять на примере путешествий, но наблюдение за построением местных ризом происходит и на местном, знакомом пространстве, формирующем однако предпочтение общественных вкусов, габитус в качестве замещения необходимости исследования путей всех окружающих и всех окружающих путей. Правильное ли оно или нет, но это исследование проводится в течение всей жизни во взаимосвязи с теми элементами ризом-путей, которые случаются и сплетаются, что далеко не всегда может быть и должно быть переосмыслено, поскольку эта местность сама является мыслящей себя.
Тем не менее, люди представляют себе некоторые оценки, складывающиеся для участников общественного движения: с одной стороны это оценки для символической, культурной принадлежности, выраженной как в действительных известных лицах, так и в абстрактных организациях, а также и применительно к образам вселенной и природы. С другой стороны, это оценки элементов движения, таких как участники дорожного и пешеходного движения, которые являются носителями движения и жизни ризомы, но которые обычно вытеснены за пределы осознания. Тем не менее, именно из отношения к проходимым участникам движения складывается основная часть оценок, хотя для некоторых обществ оценки соединения множества путей на массовых мероприятиях имеют преобладающее значение.
Таким образом, для повседневного символизма мы можем говорить об общественном представлении в символическом значении (например, уважение, репутация, политический капитал как возможность прагматического и символического влияния, отчасти просто «известность»), которое может изменяться в в связи с теми или иными символическими событиями, например, получения рекомендаций или получения информации о каждой стороне:
Рисунок. Пример отображения значения символического значения (капитала) и влияющих на него отдельных действований обмена, оказывающих положительное или отрицательное влияние.
Если мы представим себе взаимосвязь усреднённой оценки символического значения (которое можно назвать «капиталом») во времени в зависимости от воздействия некоторых влияющих событий (которые можно считать действованиями обмена или движения по пути), которая является одновременно личной и общественной, то увидим, что она похожа с одной стороны на прохождение пути по пересечённой местности (с постепенной переоценкой ожидания во впечатление), а с другой стороны — прохождение нервного импульса, на перенастройку мыслительных сетей, в которой одна из подсетей приобретает преобладание во внутреннем диалоге по мере поступления информации и получения преобладания.
Объективный (стоимостной) капитал отображается или как «выгода» или иная прагматическая ценность, полученная от обмена или возможная к получению, что создаёт двойственность его представления. Кроме того, он может отображаться и как выгода неполученная. Символический капитал изменяется в соответствии с общественными условиям данной области действительности: от образа магазина и эстетики упаковки, обслуживания, до обмена опыта других, того, что символически значит проданное или приобретённое благо. И тем не менее символические преобразования обычно происходят одновременно со стоимостными. Символический или культурный капитал приобретателей и продавцов имеют нелинейную направленность в отличие от объективной формы стоимости, которая отображается у участников взаимодействия как задолженность с разным знаком. Дорога в этом смысле искажает восприятие, поскольку сама по себе рассматривается как вторичная стоимостная оценка (выбытие объективного капитала), что противоречит историческому значению источника капитала, которое само становится исторически символическим, дополняясь абстрактным символизмом перемещения per se, общественным символизмом сетевения как перемещения через представление метафоры жизни общества. И тем не менее, чувства долга и справедливости обусловливают их взаимное влияние на стоимостную форму, либо на само стремление, готовность вступать в сделку. А значение пути продолжает удерживать режим разделения бытия для себя, для отдыха и бытия для прагматики, для создания объективного капитала, который следовательно сам является упакованным в это значение 2 порядка.
Оценку событий для перехода выражения этой оценки к накопленному значению, связанному с действователями или деятельностью, нужно определять исходя из некоторых функций, которые можно назвать, например, функциями справедливости или культурной сопричастности и которые в некотором обобщённом смысле можно представить как изменяющиеся соотношения (дроби). Например, положение курорта в символическом пространстве оценивается с учётом функций справедливости, применённых к соотношению ценовых предложений и предложений места, а также и к самому месту, вводимых на сезон и в течение сезона, причём эта функция применяется к ожиданию прохождения путей в будущем, в том числе в смысле пересечения путей всех посещающих и общественных путей. Оценки эти основаны на прогнозировании как личном и совместном с другими путешественниками моделировании, а также с учётом того, как себя хочет представить управляющая курортом организация. Общим местом здесь является то, что мы не должны рассматривать действия и планирование исходя из рациональности и сведению её к агрегатным функциям спроса и предложения, но мы можем подойти с другой стороны: если мы приблизимся к представлению о пути каждого участника, то затем сможем проследить пути и определить совокупность символических оценок в отношении некоторого путевого средоточия, которое уже во вторую очередь определяет то, как осуществляется посещение и какие эквиваленты хозяйственной ценности рассматриваются приемлемыми. Говорить в этом смысле, что управление заключается в создании модели дела, в которой мыслится только законченная функциональная система, направленная на сложение и передачу ценности по цепочке будет часто большим искажением, потому что ценность понимается через объединение множества взглядов и убеждений, а не состоит в оценке технических параметров и «качества». И сама хозяйственная оценка может отличаться в разы благодаря использованию различных средств поощрения и скидок с одной стороны и того опыта посещения, который индивидуален для каждого и зависит от его целей или например от загруженности в требуемые дни и часы посещения, а также просто от погодных условий. Можно в этом смысле описывать отклонения от устойчивого значения через некоторую функцию риска, но она зачастую будет иметь вторичное значение по крайней мере для повседневности, а не профессиональных рынков. Тем не менее, некоторая общая игровая культурная модель здесь может применяться, поскольку и для финансовых рынков характерно обращение к габитусу, тем более, что на них всегда существовали аномалии, опровергающие эффективность, такие как эффекты недооценки среднего дохода на акции и с другой стороны переоценки акций в моменте.
В то же время, повседневная оценка подвержена некоторому уровню «забывания» или в хозяйственных понятиях амортизации символического запаса, хотя в некоторые моменты может возникать обратный эффект восстановления исторической стоимости, когда некоторое культурное явление приобретает возрождённую популярность. И всё же основным мотивом здесь может выступать аналогия основных и второстепенных дорог, одни из которых расширяются и обслуживаются благодаря самому использованию, а другие забываются и приходят в упадок. Здесь мы можем обратиться к установлению средней ставки приведения, соотношения прошлого с будущем как некоторой норме забывания, связанной в то же время со скоростью и повторяемостью движения. Но на самом деле символические соотношения здесь могут быть различными, особенно если они связаны с политическими чувствами, или с чувством принадлежности той или иной «земле».
С другой стороны мы имеем дело с постоянством символической оценки, которая характерна ля известных мест и людей. В этом случае устойчивость оценки обеспечивается более глубокими оценками сопричастности, такими как политические. Исторически это могло быть связано с патриархальными отношениями, но на сегодня в информационных и послемассовых обществах они могут быть обозначены скорее как сопричастность и подкультура в том смысле, что значимость культуры распадается на ситусную внеклассовую и внеотраслевую принадлежность по интересам, интересам к перемещениям, к необузданной подвижности. В любом случае, политические установки гораздо сложнее изменять, чем даже знания об объективной действительности[Курпатов, 2022], поэтому мы должны ожидать применительно к символической принадлежности, что эти оценки будут практически неизменными несмотря на происходящие события. Можно сравнить эту устойчивость как с исторической, так и семейной культурой, но важно отметить, что они представляются именно как направленность личного движения, жизненного пути.
Итак, в целом мы должны учитывать две основные характеристики: взаимное влияние участников, создающих или уменьшающих капитал друг для друга, а также временную зависимость, когда рост одного вида капитала приводит к уменьшению другого вида (накопленный символизм может постепенно преобразоваться в желание приобретать или жертвовать, тогда как донесение миссии или пути, образа требует стоимостных вложений). На некотором этапе подобные вложения должны приводить к возникновению самоподдерживающихся культурных систем, основанных на сетевом сплетении, на прохождении пути, часто даже иллюзорном. В следующей части мы рассмотрим некоторые эмпирические исследования, которые можно сопоставить с приведёнными рассуждениями.
Постановка вопроса об однопутевой дороге
Когда мы исследуем «естественные» общественные и инженерные структуры, то обнаруживаем определённые закономерности, которые не объясняются законами случайности, такие как нелинейность распределения частот элементов, начиная от чисел, слов до размеров помещений и доходов. Джордж Ципф в 1940-е ввёл в научное поле проблематику соотношения ранга города в стране его населения, в с 2010-х стали рассматриваться соотношения различных показателей, особенно экономических (богатство, доходы, сбережения), что Михаэль Батти предложил развивать в качестве «науки города»[Urban research: The laws of the city, 2012]. Гипотезой, которую мы подвергаем проверке с помощью методов археологической топологии, является то, что в этом и проявляется вездесущность действенностей (модальностей) габитуса, что можно в частности понять как сумму символического или культурного означивания в противоположность рациональному или прагматическому средоточию капитала и воздействия (в части мышления и деятельности действенности означают связанность с возможностями обработки информации в словесном, звуковом, зрительном, двигательном и прочих отношениях, которые как например с музыкой могут образовывать идиосинкразические сочетания[Сакс, 2017]). Причём эти действенности как проявления общественного движения, обмена, повествования должны исходить в первую очередь из пространственной топологии путевой сети, образующей аналог нервной системы, а не самих по себе переключателей, и должны лежать в основе её созидательности, общественного творчества пути. По крайней мере через понимание наслоений подобных действенностей в сетях путей мы предположительно сможем точнее объяснить те закономерности, которые в науке города самой по себе получают объяснения post factum и ad hoc.
В городской топологии общий показатель сетевой связности получил известность как оценка удобства пересадки с одного вида транспорта на другой и обозначается как удобство смены вида транспорта или «интермодальность»[Кнупфер, Покотило, Вотцель, 2018]. Действительно, каждый вид транспорта образует и особенное символическое пространство со своим габитусом, ощущением перемещения тем иным образом, поэтому смена в виде ожидания выглядит уже чем-то вынужденным, образуя что-то подобное в расписании и выдаче билетов проявлению калибровочного поля права с его расписанностью управления другими действиями. При этом только личные виды перемещения (автомобили и перемещение пешком) не требуют дополнительной задержки и следовательно исключены из общественного символизма, образуя тем не менее подпространство индивидуалистической культуры, которая тем не менее вписана в сети личных отношений (в смысле перемещения в личном транспорте в рамках семейных и дружеских групп), а также и в общественные транспортные системы хотя бы тогда, когда перемещение выходит за пределы города или сети дорог. И в целом если транспорт рассматривается в рамках обеспечения удобства, но он обозначает также и бесшовность мышления, образуя новый уровень удобства смены мышления.
Непосредственное восприятие дороги как габитуса может оцениваться через 15 показателей удовлетворённости транспортной системой[Кнупфер, Покотило, Вотцель, 2018]. Хотя в таком случае оценивается именно перемещение как городская услуга, а не как часть жизненного пространства, но само включение в оценки заботы о природе и о здоровье, безопасности говорит о выходе за рамки прагматико-экономического оценивания. Кроме того, само отношение «удовлетворённости» имеет по-видимому значительную культурную составляющую — до 40-50%, что проявляется в соотношении мыслитетельной оценки удовлетворённости с объективно измеренным состоянием транспортной системы, причём здесь проявляются некоторые установки топологии мыслительного габитуса: для континентальных транспортных систем мнение людей занижает объективные показатели, тогда как англо-американское мнение значительно более оптимистично, а азиатское — более нейтрально[Кнупфер, Покотило, Вотцель, 2018]. Это пример того, как общие культурные и мыслительные установки, например, к критическому мышлению, проявляются в транспортном габитусе для всей дорожной сети и для каждого отдельного «участника движения» и как они могут воздействовать друг на друга (в смысле того, что системы создаются для того, чтобы производить впечатление скорее, чем для того, чтобы выполнять транспортную функцию). Однако, это представление о пути — только часть общего габитуса, поскольку, например, «экологическая безопасность» направляется внутрь индивидуалистской установки, но она не предполагает отношение изнутри наружу — к заботе о природе, хотя в некоторой степени с этим связана (но будет расходиться, например, если дороги нарушают природные пути, также как удобная набережная противоречит сохранению водной среды, хотя к тому же увеличивает риск затопления). Таким образом, мы можем судить о транспортном мышлении через существующие исследования лишь косвенным образом, рассматривая оценки удобства и изучая «транспортное поведение» как овнешнённые итоговые привычки. Но подобным образом Пьер Бурдьё подходил и к проблеме рынка жилья, сначала рассматривая соотношение образа жизни и покупательских предпочтений, а затем способа производства и формирования символического образа[Bourdieu, 2010].
Тем не менее, особенно интересно выглядит оценка удобства пересадки: хотя в исследовании городских транспортных систем как раз оценивалась с одной стороны по объективным показателям, а другой — по её восприятию. Таким образом, на основе этих данных можно рассмотреть гипотезу о вездесущности культурной и символической действенности в противоположность объективному соотношению о развитости инфраструктуры как соотнесённому с хозяйственным капиталом. Объективная междейственность, понятая как время пересадки между видами транспорта и единая система указателей могут определять бесшовность габитуса, однако рассматривая города, находящиеся предположительно на вершинах соответствующих общественных систем, мы можем обнаружить, что обеспечение бесшовности для крупных городов может представлять серьёзную проблему по сравнению к небольшими поселениями, где удобство переключения должно достигать практически 100%, если всё село умещается на 1-2 км2. Однако климатические условия и обеспечение дорожного покрытия вносят свои поправки и к тому же сельские жители по крайней мере раньше должны были добираться до работы в поля, а время поездки до лечебных и образовательных учреждений, либо наоборот время посещения врачом может быть значительно большим. В целом удовлетворённость для крупных городов соотносится с объективной бесшовностью не слишком сильно: наклон линии регрессии небольшой, имеются выбросы, что резко противоположно почти линейной зависимости для экологической безопасности[Кнупфер, Покотило, Вотцель, 2018]. Это подтверждает то, что культурный габитус в части показателей экологии непосредственно определяется топологической включённостью в окружающее пространство — природный символизм связан с мыслительными установками, определяя культурную вездесущность, бесшовность (если отвечающие вкладывали в понятие экологической безопасности соответствующие установки). Тогда как габитус как отражение объективной оценки времени пересадки скорее переносится в прагматические оценки и непосредственной зависимости не возникает.
Более того, если мы обратимся к соотношению восприятия и объективности для одно из наиболее прагматических показателей для общественных систем перемещения — эффективности общественного транспорта, — то увидим, что линия регрессии не имеет наклона, но есть некоторая зависимость по удовлетворённости изменениями[Кнупфер, Покотило, Вотцель, 2018]. Это подтверждает тот факт, что прагматический символизм с одной стороны не соотносится напрямую с топологическим габитусом, а с другой стороны он оценивается по уровню производимых изменений — то есть показывает противоположность долгосрочных установок и вкусов габитуса по сравнению с текущими оценками действий (в этом смысле можно сказать, что человек ко всему привыкает кроме путевой природно-культурной несправедливости). Для эффективности личного транспорта некоторая взаимосвязь объективности и удовлетворённости наблюдается, однако для всех крупнейших транспортных городских систем удовлетворённость остаётся низкой (за одним исключением — Сингапура — где она нейтральная). Таким образом, с одной стороны можно сказать, что прагматика оказывается встроенной в привычность, в габитус, а другой стороны во временном отношении применение функции справедливости оказывается похожей на фондовые накопления хозяйственной системы, в которой вложения подвергаются постепенному обесценению, тогда как отдельные факты вложения создают субъективную завышенную оценку, особый дискурс обновления в качестве прагматического символизма (капитала). Тем не менее, общественные и личные настроения важны для системного управления, поэтому действительную функцию справедливости, создающую оценки прагматического символизма, также необходимо принимать во внимание, также как и рассмотреть возможности для повышения её эластичности. С другой стороны, она может показывать проблематику распределения властного поля действователей, в которой как и в хозяйстве в целом искажения являются нормой, когда действователи стараются символически управлять полем с помощью отдельных событий, таких как обновление и открытие новых объектов (создания образа эффективного управления и изменения транспортной системой). В этом и заключается преобразования собственно нейтрального символизма в хозяйственный и политический капитал, как оторванный от «объективной» ил и «прагматической» действительности, а с другой стороны погружённый в отношения действователей.
Ещё одной оценкой переключения стал показатель «стоимости и барьеров для использования личного транспорта», в котором оценивалось регулирование платных дорог и введение платных стоянок, ограничений на покупку и использование личного транспорта. Здесь также линия регрессии не показывает связи удовлетворённости и объективных показателей при том, что отношение к этим мерам в большей части крайне отрицательное. В данном случае мы наблюдаем отношение к другому виду символических значений — к правовому полю и видимо в силу относительной новизны рассматриваемых мер они пока не образуют правового и властного габитуса, поэтому воспринимаются как вторжение на устоявшееся общественное поле с уменьшением возможностей каждого из участников движения, тогда как понимания роста общественного блага от подобного регулирования не наблюдается почти нигде (из 24 обследованных городов удовлетворённость этим показателем была чуть выше нейтральной только в Лос-Анджелесе, но и там отношение к изменениям было скорее отрицательным)[Кнупфер, Покотило, Вотцель, 2018]. Таким образом, влияние условно правового поля и полей перемещения здесь проявляется как искажённое и специфическое, при этом связанное с функцией справедливости, которая показывает отрицательные изменения на личном уровне и по отношению других (индивидуалистическая справедливость), а с другой стороны другая функция справедливости на уровне общественной дроби благо/перемещение не возвращает сопоставимого положительного значения и даже возвращает отрицательное, устанавливая своеобразный мыслительный баланс, где производимые фактические и правовые изменения находятся в зависимости от мыслимой энергетики общественных возможностей.
Итак, фактический анализ отношений и изменений на общественном поле перемещения является весьма показательным, и он ставит вопросы о том, как распределён габитус и действователи, а также что представляет собой «рациональность», если не особое свойство искажённого символизма, направленного на манипуляции общественным сознанием (но в этом смысле её можно обозначивать в той же мере и понятием «иррациональности», поскольку сам по себе метод не важен, важно то, какие качества и состояния обеспечивает система в целом; и в этом смысле говорить о рациональности означает пытаться определить отдельные подсети как более прагматические, а говорить о мыслительном учёте — попытку записать сумму электрических и химических потенциалов отдельных участков мозга).
Реклама и дискурс потребления
Собственно поле общественного транспорта показательно, поскольку для него ограничены рекламные воздействия, либо они сводятся к общественному, политическому уровню, но включение рекламы как особой области действенности или как дополнительные переключатели других полей потребует переосмысление этого целенаправленного символического мыслительного потока.
В условиях устойчивого рекламного воздействия не так просто понять и переосмыслить само движение как нечто независимое и исторически значимое. Мир общественных пространств, который был создан в послесовременности основан на тех образах, которые создавались эстетикой всей истории человечества, особенно недавней с в которых природа начала входить в жизнь людей через функцию парковой доступности, а абстракции страха и брошенности эксплуатируются с другой стороны в культурных учреждениях. Эти области стали особыми ограниченностями, в которых следует отдавать дань некоторому образу человека перемещающегося пешим образом, видимо исходя из их особой сопричастности (в которой тем не менее возникают и закрытые псевдообщественные территории, либо посёлки личных домов городского типа, вынесенные за пределы городов, которые видимо обращаются к мифологеме аристократизма). Само же понятие пути как универсального перемещения в области как общественного, частного и природного, обращается как к потребностям безопасности и удобства, так и к мифологемам превосходства и равенства. Реклама продолжает иллюзорно разделять общественное, создавая частные возможности различных способов перемещения по одному и тому же пути, и эти иллюзорные пути сначала становятся основой дискурса потребления жизни, а затем иронизируют над собой, разоблачая друг друга, заменяя тем самым функцию справедливости на игру в справедливость.
Сам рекламный дискурс весьма тесно связан с представлением о движении и о самой истории личного мышления как пути впечатлений. Он понимается как сочетание подробного пути личных воспоминаний со всем человеческим движением и всем планетарным пространством, а с другой стороны он включает знаковые, текстуальные и образные связи достаточно яркие и изобретательные, чтобы привлечь внимание и запустить некоторую мыслительную программу. Если мы откажемся от склонности следовать за преобладающим дискурсом, то мы должны будем определить иной способ как для личного пути, который может быть и нововведенческим и исторически укоренённым, и прагматически, и этически окрашенным; так и для знакового и образного представления, которое может являться приемлемым, например, исходя из того, что информация должна быть достоверной, а деятельность и ценообразование — справедливыми. Экскурс в этом смысле является лишь одним из возможных способов переосмысления жизненного пути, опирающегося на археологические находки исторического общечеловеческого и личного опыта, способом, который выходит за пределы метаиронической игры противоположностей дискурса. Он развётывается тем не менее обычным для пути повествовательным образом, но начинается скорее с проблематизации самой справедливости, чем с установления справедливого значения и в этом смысле он всегда означает археологию как экскурса, так и процесса движения в целом.
И если мы задавались вопросом об однопутевой дороге, то как общественное, так и рекламное пространства формируют соответствующие поля, в которых весь мир представляется привычной областью, сетью перемещения, которая изменяет свою топологию и определена уровнями доступа или действенности. Воздействие по сценарию в этом смысле перепрокладывает путь, направляя его подобно подготовленному спуску с горы или просто создавая красивый образ, но так или иначе она обеспечивает символическое единство, хотя оно может становиться противопоставленным действительной общественной топологии. Как можно проводить исследование в условиях множественных режимов символизации мы можем попытаться понять, вернувшись к рассмотрению дома как средоточия и узла сетевения путей.
Действователи и дома
В связи с выявленными особенностями будет целесообразным вернуться к исходному рассмотрению Пьером Бурдьё рынка одноквартирных домов, на котором он выявляет как искажения символических и властных полей[Bourdieu, 2010, с. 39–69], так и указывает на необходимость рассмотрения властного поля как первичного поля взаимосвязей действователей (и в этом смысле недействователей, потому что сами по себе властные взаимоотношения не означают отношений прагматических), как своеобразного калибровочного поля по отношению к действительным общественным[Bourdieu, 2010, с. 69–70].
Представление дома как общественного блага подобно представлению о свёрутой дороге в том смысле, что всё нахождение в доме можно считать таким представлением, в котором происходит действительное и мыслительное перемещение и если рассмотреть все будущие пути перемещения и взять условную ставку приведения, то мы получим условную сумму ценности для владельца. Такая оценка могла бы быть уподоблен рационализму человека у Гэри Беккера, который (человек) на сей раз достраивает своё сознание с помощью приобретения или аренды жилища и тем самым накапливает человеческий капитал. Но вслед за Пьером Бурдьё мы можем понимать подобное интегрирование приведённых дробей в бесконечном ряду действований в рамках представления о габитусе как не только индивидуальном, но и общественном предпочтении, а также представлять само перемещение не как ограниченное рамками хозяйственного дискурса, а становящееся быть неограниченным элементом общественно-природного экскурса и представленное скорее не в дробях личного и семейного существования, а в дробях представляющих выходящие за рамки дома пути. Все внутренние пути также отсылают идущих к общественной системе и в этом смысле отдельные отрезки перемещения внутри дома становятся вырезанными участками общественного, культурного и природного движения. В этом смысле интересно рассмотреть, почему и как Пьер Бурдьё начинает своё исследование с одноквартирных домов и почему для него интересно прежде всего действие первичного капитального вложения, а также формирования целевой системы дома (которая оказывается скорее символической в том смысле, что её заказчиком выступает неявный рыночный гиперсубъект).
В действительности в его работе мы не увидим толкования жизненного пути обитателей или покупателей домов как суммы участков перемещения по дому, но он широко использует образы последующего производства, участия некоторых категорий собственников в достройке и ремонте дома. И с другой стороны, когда он рассматривает рекламные кампании, то он выделяет представление об образе строительства дома с одной стороны и жизненный путь владельца в прошлом и будущем[Bourdieu, 2010, с. 58–69]. Учитывая, что само строительство — это тоже определённое средоточие путей, мы имеем дело с пересечением строительных и жилищных путей с одной стороны, а с другой — их столкновение и поселение на перекрестье этих путей прошлого и и будущего, создания и разрушения, выставления и забвения, фасада и направленности, выдержки и мгновенности. Это место, где генеалогия брошенности должна сменяться спокойствием, но где она может оставаться неизменной на протяжении тысячелетий, где смена владельцев означает меньше, чем принадлежность планете в следовании любому пути за оградой.
Почему Пьер Бурдьё начинает с исследования одноквартирных (семейных) домов становится понятно связи с другими его работами, поскольку его интересуют как государственные действователи, так и роль семьи, как единственной общности, ограждённой в современности от хозяйственных отношений обмена, в которой в противоположность этому мы можем рассмотреть следы генеалогии человеческого пути как дара. То как участники рынка выстраивают отношения поэтому говорит о некотором вторжении хозяйственного на поле общественного и природного, в котором кризис на рынке приводит к дополнительному усилению иллюзорного влияния продажных мифологем, подталкивающих к разрыву действительного символизма каменных домов и перенесением их значения на промышленно создаваемые дома, маскирующиеся под сделанные вручную и вдобавок к этому стратегически направленные на местные «рынки» за счёт разукрупнения внутренней структуры производителей. Таким образом, его исследования показывают то, как формализм и символизм постепенно отрываются от действительности, формируя особое поле, которое затем создаёт и новую материальность фасадных панелей, ровных стен, показной природности или роскоши, новой мифологии символического в которой люди обнаруживают новое жизненное пространство, новое пространство, которое поддерживается информационными сетями и мифическими рекламными образами.
Но для нас это пространство может означать путь, по крайней мере так мы можем исследовать изнутри, а не только исходя из общей отраслевой статистики соотношения продаж между категориями товаров и категориями людей, сколь бы объективно оправданным не было такое матричное моделирование взаимосвязи видов капитала, где следовательно и важно взаимодействие полей через воздействие капитала. Ведь человеческая жизнь не должна быть предметом рассмотрения капитала самого по себе, поскольку её исход скорее не определён, особенно если посмотреть на это со стороны анализа профессиональных путей, каждый из которых сводит жизнь к некоторой сумме ценности, соизмеримой со стоимостью жилища, и в которой как самая крупная сделка осимволичивается любая отдельная и общественная жизнь, а также означивается через метафору всеобщности жизнь планетарная.
В противоположность этому мы можем считать жилище лишь случайным знаком на человеческом пути и хотя само хозяйственное вторжение на семейное поле может продолжаться, но у людей должно быть достаточно средств, чтобы избегать этого воздействия. И когда мы задаёмся вопросом «Существует ли рынок однопутевых дорог, путей», мы задаёмся уже более правильным вопросом, чем «Существует ли рынок для семейных жилищ», поскольку мы выходим за рамки самого диктата рациональности или логики и обращаемся к целостности длящегося мышления, стремящегося определить себя во всех направлениях пространства и времени и возвращающегося к опровержению неизбежности сделки вложения. Хотя такая постановка может подходить не всех, но она открывает в свою очередь генеалогию нескольких путей, одним из которых является жилищная укоренённость и топологическая звёздчатость (в смысле направленности из одного средоточия), а другим — возможность переключения или постоянной смены путей, на каждом из которых сохраняется внутренняя земля. Такое определение может быть скорее метафорическим, но в этом символизме мы можем говорить об истоках и видах габитуса, поскольку внутреннее мышление, путь в семье, в обществе являются с одной стороны множественными, а с другой стороны они противопоставлены тому, что скрыто в приобретённых знаках построения. То есть само поведение, особенно в таком символически окрашенном действии как поселение, где возникает особая связь материального с мыслительным, во многом можно считать демонстративным, направленным на установление скорее внешних общественных отношений, чем на то, что подсказывает внутренний голос. Проводя археологическое исследование пути мы можем обратить внимание на те знаки, которые свидетельствуют об этом расхождении, например, на слова и жизненный путь самих жильцов (что, например, возможно проследить для берестяных грамот, обнаруживаемых в новгородской области), увидеть в этом стремление вписывать дом в общественное пространство скорее как элемент дороги, чем как обособленный внутренний семейный символизм.
Учитывая сказанное, мы можем подойти к проблеме действователей как создающих внешний голос более высокого уровня, чем внутренний. Этот голос накладывается на проходимые и все возможные пути в прошлом и будущем с помощью функции справедливости, опирающейся на символическое накопление и удержание, поскольку сами слова передают и поддерживают символическое поле как сеть культурных представлений. Внешний голос выражается как в представлении любой вещи (начиная от материла и до символа или марки производителя), так и личной и институциональной значимости (включение и ссылки происходят через имена и наименования). Разница хорошо заметна, когда в семье не используются внешние имена, также как отделы в организациях не получают чего-то подобного торговой марке, даже если их отношения рассматриваются через анализ эффективности внутренних вложений или соотношения принимаемой ответственности). Чтобы представить себе значение внешнего символического голоса, мы можем обратиться к проблеме действователя машинно обученных моделей, в которых голос можно считать более справедливым, потому что он становится усреднением из всех мнений, на которых происходило обучение (как предполагают задающие вопрос, не подозревая о том, что ответ по сути направлен на цели быть общественно приемлемым и лично приемлемым, что на самом деле с точки зрения прагматики взаимоисключительно) и в этом он становится парадоксально незначимым, показывая, что без человеческой оценки он лишается возможности применения функции справедливости, несмотря на то, что этот машинный диалог по сути претендует в глазах людей на роль судьи. В этом смысле голос, исторгаемый из языковой модели может рассматриваться и как личный и как общественный, любое наделение его этими признаками является своего рода сознательной галлюцинацией, такой же как до этого было следование голосу рекламных сообщений и хозяйственных значений ценности, заменяющих собой представления о справедливости.
Итак, мы можем рассматривать язык общественных путей как исходящий от разного рода действователей, подтверждающих своё право высказываться, но в то же время мы не можем свести к этому голосу, особенно внешнему, возникающие отношения или дороги, по которым может проходить высказывание, обмен знаками и объектами и частью которых становятся сами действователи, помещающие себя на пути и как знак и как его составную часть. Принципиальное отличие дома от дороги заключается в том, что для первого его прагматическая сторона и история строительства обычно скрыты, но являются для пути, а выставленной является отделка — снаружи служащая полем передвижения глаз других, а изнутри — для перемещения глаз семьи и друзей(а также для иных ощущений, таких как тактильные ощущения ног), тогда как на дороге (как и для значительной части других общественных пространств) прагматическая сторона пути непосредственно явлена, а полем символического обмена выступает окружающее пространство и внешнее пространство самих участников движения и их транспортных средств, что мы можем записать в виде следующих дробей:
символические пути прагматические пути
Дом = ─────────────── = ───────────────────
отделка архитектура (функциональная)
передвижение символические пути символические пути
Дорога = ───────── + ───────────── + ─────────────
путь окружающее путники
Конечно, для кого-то сам функционализм или форма пути становятся символическим (и в некоторых архитектурных направлениях это используется как своего рода вытеснение или попытка переосмыслить символизм, как это делается в транспортных узлах, показывающих структуру бетона или помещениях, в которых показывается красота кирпича), поэтому мы показали здесь основные соотношения.
Важно отметить, что общественное пространство можно описать как наслоение или выравнивание этих дробей, причём дом и дорога образуют знак особого порядка, обращаясь к пересечённости общественных пространств, таких как распределительное или рыночное, на которых должен быть задействован голос, который можно назвать институциональным, системным или голосом гиперсубъекта. Он может быть представлен официальным языком или языком культуры, но он может противостоять языку государства как политическому в том смысле, что он видится из дома каждого и объединяет общественное сознание как место соединения всех доступных путей, для которых мыслится функция справедливости как гражданской сопричастности, противопоставленной дискурсу власти, будь то власть политическая, хозяйственная или эстетическая (преобразования же осуществляются в момент достраивания или прохождения путей, для которых элементы власти играют свою роль и как своеобразный коэффициент для соотношения, но не как собственно необходимость совершения шага или начала движения).
Интересно, что современные сетевые пространства следуют несколько иной логике представления страниц как символических путей, хотя здесь элементы взаимодействия можно рассматривать как путь, противопоставленный окружающему пространству оформления, но в любом случае вопрос о связи страницы с действователем является неоднозначным, особенно когда используется некоторый шаблон или форма. Площадки сами по себе создают шаблоны и структуру страниц но участники и продавцы свободны в том, чтобы выстраивать каждую из них как своего рода уютную квартиру, стремящуюся захватить внимание и ощущение сопричастности, но которая непрерывно разрывается стремительностью пересекающихся путей посетителей. В то же время можно проследить некоторые особенности взаимосвязи дороги и дома с информационными пространствами: пребывание в помещениях часто не оставляет времени на просмотр и ответов на переписки, поэтому временем общения становится нахождение в пути, но это укладывается в рамки второй дроби, хотя «окружающее» по отношению к пути выступает в расширенном смысле общественного окружения, а отчасти — как метафорический образ другого путника, оторвавшегося от нахождения в доме.
Продолжение читайте в следующей части. |
