В продолжение 6 части мы рассмотрим вопросы возможности соединения путей и функциях, которые здесь ключевую роль.
О соотношениях символизма жилища и пути
Если приобретение жилища описывается через рекламный поэтический дискурс[Bourdieu, 2010, с. 23], обращающийся к личной и общественной мифологии посредством видимо специфики взаимодействия левого полушария, находящего источники пространственной действительности в правом, которое в свою очередь связано с потребностями лимбической системы, особенно потребностями безопасности и покоя, то дорога, которая всегда находится «в аренде» или же выступает общественным благом находится в постоянной подвешенности между привычным и непривычным, между блужданием и прагматикой достижения точки. Тем не менее, дороги создают порой не менее значимые рынки и общественные пространства, связанные с приобретением и арендой транспортных средств, либо самой услуги перемещения или путешествия, но и само перемещение вписано в некоторую символическую историю человека или сообщества.
В сущности если рассмотреть отрасль гостиничных и туристических услуг, то она завершает представление жизни как услуги, где представление всех основных потребностей от еды и безопасности до путешествий и развлечений создаёт полный цикл, к которому стремятся самые разные слои населения: для одних он становится постоянством, для других — лишь небольшими вытесненными участками круглогодичного цикла, ради которых они готовы привыкать к повседневности большей части года, либо заменять эту повседневность вторичной принадлежностью к месту расположения собственного или арендованного жилища (которое представляется опять же как центр всех путей перемещения, а не как точка осёдлости). Такое представление конечно не является новым и оно основано на существовавшем всегда расслоении обществ, которое в послесовременности приобрело черты функциональных разрядов «качества услуги жизни», которые различаются пока в основном для тех элементов, которые сохраняют составляющую ручного труда (такие как приготовление пищи, личного жилища и сада), тогда как большинство составляющих качества по крайней мере с функциональной стороны превзошло то, что могли себе позволить лишь самые обеспеченные на протяжении всей истории (которая должна была уже завершиться). Тем не менее, новая многоступенчатая разделённость работы и отдыха (ежедневный отдых, недельный отдых, годовой отдых) создаёт особую путевую противопоставленность, в которой необходимость перемещаться к работе должна обеспечивать возможность перемещаться к местам отдыха как для данной местности, так и по всему миру.
Но в чём же тогда заключается символизм перемещения в общественных пространствах, которое различается теперь по-видимому по специальным намеренно созданным формальным признакам (часто в том смысле, что возможность улучшения, такая как замена сидений, не предусматривается), таким как ширина и удобство сидений, тишина и плавность, но также и по прагматически обусловленным качествам долговечности, надёжности и новизне средств перемещения?
Формирование символического представления пути в современности можно связывать с образованием самого понятия карты как инструмента в его противоположности территории в двойной противопоставленности: множественного отображения в мышлении и его обобщения в картах, ставших основой мышления общественного также во множестве смыслов. Первые карты возникали в доисторические времена и на них мы можем увидеть схемы поселений и исходящих путей, то есть карта возникала как метафора движения и мышления. Но они должны были иметь и существенное символическое значение, связанное с соответствующими пространствами, как и со всем представлением о земле как плоскости (не случайно карты были плоскими структурами), которое дополнялось видением неба в качестве своеобразной дополнительной плоскости. Впоследствии эта «логика» наблюдается и при переходе от карт священного мира, известных как mapa mundi, к portulanos. Если в первых «мир» (точнее вселенная) представлялся исключительно в абстрактных символах, то во вторых появляется собственно отображение поверхности земли и морей, а сакральное «перемещается» в окружение и приложение. Тем самым с одной стороны устанавливается соотношение прагматики и культуры, которое мы знаем как укоренённое в «современных» обществах. Формирование символического пространства и его моделирование тем самым в разные времена могло подходить или отдаляться от «жизненного» пространства, то есть связь могла быть как поддерживающей, так и разнонаправленной, но она сохранялась подобно тому как миссионеры способствовали продолжению расширению географии в эпоху великих открытий (и великой соединённости, какой бы культурно противоречивой она не была).
Сегодня же символизм перемещения различается по-видимому от места к месту, но отрасль путешествий (в том числе туристическая) с её преобладающим дискурсом мифического развлечения и символического приобщения опирается судя по всему на те же элементы «избирательных ловушек», направленных на разные категории потребителей, что и рынок жилья, с «чисто символическим предвкушением удовольствия от обитания»[Bourdieu, 2010, с. 24]. В других же случаях мы должны говорить об «удовольствии от перемещения» или же «обитания в транспортом средстве», хотя в каких-то случаях более значимы должны быть культурные, общественные и природные мотивы, которые в целом подводятся под знаменатель общественного, технологического прогресса и эстетического совершенства. В целом символизм должен быть направлен как на собственное укоренение, закрепление услуги перемещения как отдельной части жизни обществ, а с другой стороны — он включён в символическую игру жизненного цикла людей, обеспечивая стремление к бесшовности соотношения дробей жилища и работы в пространстве и времени.
И если производство жилищ образуют непрерывность[Bourdieu, 2010, с. 40] в соответствии со своей внутренней онтологией происхождения как искусства или же промышленной оптимизации, то путешествия следуют тому же мотиву, определяясь однако не через «ручной» труд (что тем не менее может быть значимо для прогулочных дорожек из кирпичиков или деревянных реек, а также для эксклюзивных транспортных средств), а через непосредственную представленность перемещения в виде экскурса. То есть в путешествии имеется непосредственная возможность возвращения к истокам производства, когда производство услуги состоит в собственном труде, тогда как при создании и поддержании жилище этот путь становится опосредованным через несколько стадий и раскрывается через осторожные попытки «сделать что-то самому». Когда же мы нанимаем или ещё лучше находим проводника (даже если эту роль принимает на себя туристическое агентство), то его роль более понятна, чем та, которую должен играть архитектор или инженер для целевой системы дома. В конце концов каждый путник должен становиться отчасти и регулировщиком и архитектором собственного пути (хочет он этого или нет), тогда как для производства жилища само это возвращение и понимание совсем не обязательно, поскольку дом действительно может напоминать функциональность космического корабля, в котором космонавты вряд ли играют очеловеченную роль, но вместо этого сосредотачивают свои усилия на украшении обиталища. Интересно, что теперь мы стоим перед подобным представлением планеты как обиталища людей, которые в основном были заняты только украшением, а не архитектурой. И следовательно преобразование мышления от обиталища до путево́го участия должно помочь переосмыслить место как каждого человека, так и всего человечества (однако, собственно функциональное или гео-инженерное «участие» уже являются устаревшими, однако как мы уже отмечали, мы можем осторожно выявлять и изменять те шаги путей, через которые осуществляются преобразования, например, рассматривая путь получения энергии и создания транспортных средств, путь получения и доставки тканей или экзотических плодов, что уже стало объектом интереса под обозначением страны-производителя, но что на самом деле должно быть расширено до всех этпаов).
Таким образом, мы можем заключить, что там, где мы говорим об искусстве, так же как и о глубинном, собственном труде, мы имеем дело с укоренённым символизмом, определяющим соответствующие культурные отношения, например, соотношения на местности с физическими и культурными перемещениями, что для жилища может выражаться во вре́менном символизме через сменяемость отделки, которая противопоставлена долговременному чувству сопричастности. То есть культурное производство и приращение как в путешествии, так и на домашней местности (малой родине) происходит на прилегающих путях, тогда как точка жилища может приобретать основное значение в качестве места ночлега или отдыха именно в символическом значении остановки на пути, либо становится частью особых символических путей общения и приготовления пищи (домашний очаг). То что некоторое жилище приобретает особый символизм на самом деле нужно рассматривать как производную от местности, как знак другого порядка, как вторичную, третичную или последующие означенности для того пространство, которое постигается через путь к нему и путь по нему (будь то пляж, «климат», волны, горы, природа, культура и т. д.). То есть можно сказать, что целевая система жилища представляет собой особый многоэтажный знак, как соотношение множества путей или как некоторый личный и общественный символ власти над ними в одних случаях и символ сопричастности в других. Преобразования, которые осуществляются с помощью этого символизма мы видим при рассмотрении стороны потребления путей — то есть путей, подходящих к жилищам и проходящих путей отдыха, тогда как производство пут осуществляется со стороны обществ и сообществ, институтов, площадок, которые мы можем стремиться представить в качестве гиперсубъектов.
Направления действенности гиперсубъекта
Наблюдая сегодняшние системные потребности в целевых культурных системах, таких как обложки для пластинок и книг, обнаруживаешь, что если на них могут отвечать модели машинного обучения и это нравится заказчикам, то это обнуляет культурное основание в том смысле, что создание нового основывалась на зазоре между запросом заказчика и тем, мог делать автор, как это произошло с пространственной географией Лейбница, но теперь вся сфера человеческой культуры в значении создания нового человеческого оказывается под вопросом в связи с тем, что исчезает запрос на свободную землю как топологию творчества, поскольку «вспомогательное» по крайней мере творчество заменяется на функциональный труд искусственного гиперсубъекта.
И здесь мы можем посмотреть с другой стороны на это творчество — из точки наблюдения вопроса о нечеловеческом мышлении в принципе. Старый путь до гиперсубъекта подытожил Пьер Бурдьё, заключив, что отношения в культурных и символических полях определяются полу-бессознательным сочетанием габитуса противоположных сторон, в частности для полей производителей и потребителей на «рынке» жилья. В отличие от жилья, на поле путей нет подобного разобщения габитусов, поскольку поле перемещения определяется не только производителями инфраструктуры (в роли которых могут выступать как государство, так и природа), но и другими участникам, создающими поток движения. И в этом случае мы можем говорить лишь о возрастании роли полу-бессознательного и бессознательного в принципе, о роли архетипического стремления к потоковой соединённости, о чувстве движения.
Итак, что происходит, если мы заменяем сторону в отношениях габитусов на некоторую инаковость гипербуъекта? Если теоретически проблема была рассмотрена как с онтологической позиции чашечности чаши, так и в принципе исходя из отказа от онтологии, то практически люди готовы признавать, что «общаются» с кремниевым мышлением, представленным технологией машинного обучения, в том смысле, что по крайней мере технически эти системы преодолели ранее поставленные критерии различения, а культурно они способны отвечать на значительную часть запросов, которые можно ставить в виде задачи создания некоторой целевой культурной системы. В этом смысле творчество и мышление людей можно рассматривать не исчезнувшим, а заменённым, вытесненным, и это вытеснение могло начинаться как тогда, когда кисти и холст были заменены фотопластиной, так и тогда, когда люди путешествовали, опираясь не на собственный труд, а на то, что могли найти в дороге, либо тогда когда путешественники обеспечивали «культурный» обмен независимо от их желания и осознания. Но наземное пространство или химическая пластина не обладали чем-то мыслительно особенным за исключением того, что они были носителями создавшей их топологии, в которой участвует весь планетарный мир флоры и фауны с одной стороны и с другой — всё общественное, научное мышление соответствующей эпохи, которое с одной стороны позволяет мыслить химические процессы, а с другой стороны включает их бытие в сознание через потребление искусства. Промежуточные процессы обмена как физического и мыслительного движения и образуют участки пути, в которых мы стремимся обнаружить символические, культурные составляющие (чтобы потом пытаться постигать их как длящиеся весь путь символы, уходящие в разные концы веток подземной дороги). Если мы заменяем составные части дробей на кремниевые образования, то в некотором смысле мы вытесняем культурное основание окончательно, потому что информационная технология позволяет мыслить абстрактного творящего гиперсубъекта с гораздо большей включённостью и естественностью, чем тогда, когда мы пытаемся помыслить или творить что-то «нечеловечески».
Поэтому выявляя символические культурные элементы пути, мы занимаемся археологией как антропоцена, так и любого послевремени, такого как хтулуцена или «ктухлуцена», даже если мы не готовы его помыслить. В конце концов граждане должны были быть всегда готовы мыслить государство, власть, город, организацию скорее как гиперсубъект (во многом здесь пересекающийся с понятием юридического лица), а не гиперобъект (не в смысле идей одушевления или витализма гиперобъекта, и не в качестве «левиафана», а видимо в том, в котором с равным успехом как дети, так и домашние животные представляют одушевлёнными игрушки). В этом смысле философы информации могли представлять себе «верящие» машины со своими интересами (и вкусами), а собственно представление (полное описание) технологии того, почему «человеческое» обладает «действенностью» («агентностью»), нейрофизиологически не обязательно для того, чтобы считать соответствующее рассмотрение научным или философским, несмотря на всю неопределённость самих понятий сознания и мышления. Когда же вся планета наделяется гиперсубъектностью, то это означает не просто возврат к некоторым мифологическим упрощениям, а способ видеть будущее организации самого мышления, требующий в том числе нового языка и науки, которые готовы освободиться от субъективизма и структурализма. Например, если современные искусственные «мыслители» и «творцы» «создают» уже большую часть массового развлекательного «содержимого», то что мы можем обратно вкладывать в понятия «творчества» и «содержимого»? И в чём состоит новый путь, в котором стёрты соответствующие генеалогические истоки?
И с другой стороны если мы видим излишнее наследие человека в самих моделях машинного обучения (потому что они обучаются как на человеческом языке, так и на человеческом пространстве, в том числе дорожной сети), то мы можем помыслить (и уже существуют некоторые примеры) иные, более «нечеловеческие», модели, такие как основанные на спутниковых снимках планеты (где влияние человечества ещё столь заметно), или моделях, создающих органические молекулярные структуры (и здесь возникает вопрос, будет ли отличаться «мышление» в моделях, обученных на органических и неорганических молекулах). В этом смысле может быть создано мышление, отвлечённое от человеческого опыта, хотя вряд ли оно может быть принципиально отлично в логической абстракции, но в чувственной сфере оно может взять за основу элементы любого как биологического, так и иного опыта. Такое помышление сегодня всё же выглядит немного будощненским, поскольку в отличие от логической задача «машинного» (кремниевого) представления как чувств, так и морали, этики остаётся не решённой, но в перспективе если она будет постепенно решаться, то будет возможно дополнение человеческого мышления другими видами мышления, что приведёт к воплощению идеи гиперсубъектности (как в значении множественного мышления, так и в том, что будет воплощён и мыслить такой субъект, которого нельзя было помыслить как нельзя помыслить нечеловечески).
Таким образом, мы можем помыслить, к нему может привести действительное воплощение гиперсубъектности на новом технологическом уровне, но сходное воплощение мы должны обнаруживать и для существующего общества в целом и для отдельных его подпространств, которые осуществляют символический обмен с разным уровнем технологической изощрённости, однако в целом чем более традиционным является общество, тем более однородном в технологическом смысле взаимного знакового и чувственного обмена оно должно быть. Обмен как переключение и путь как движение тем не менее остаются довольно сложными для истолкования (расшифровки смыслов). Археологически здесь нужно буквально собирать черепки сказанного, чтобы установить, какая мысль или столкновение мыслей в мышлении лежало за мгновение до образования расколотой целостности, целостности из обломков которой складывается дорога.
Рынок как поле средоточия дорог
Исторически рынок, ярмарка возникает как пересечённость и средоточие дорог не в смысле только физическом, а как взаимодействие и габитус, обозначавший природу. Именно здесь возникает то, что мы теперь обозначаем рекламой: выкладка лучшего товара на прилавке, вид самой лавки, продающие речи и истории, а наконец образ продавца (купца). Если реклама — это двигатель торговли, а торговля — в свою очередь фундамент рыночных хозяйств, то соответствующее определение рынка потому и невозможно, что это не здание и не институт, это скорее отрицание самой возможности постоянства и недвижимости. То что впоследствии рынок обретает стены и превращается в место упорядоченных и единых по всему миру организационных выкладок было уже следствием появления функциональных отраслей и подходов, непременно заменявших разнообразие удобством и прозрачностью, но одно осталось в этом новом функциональном мире неизменным — это реклама. Реклама продолжает оставаться связанной с путями передвижения как физическими, так и мыслительными. Физически это рекламные пространства вдоль и вокруг дорог, на виду у пешеходов и в общественном транспорте. Если изначально реклама была непосредственно связана с местом обмена и с личностью торговца и состояла в особом повествовании, действовании особого поля отношений, то со временем она заняла отдельное место как дополнительное символическое пространство. Это поистине удивительно, что как бы город не стремился вытеснить дорогу, как бы постоянство и устойчивость дома ни стремилось заменить зыбкость и переменчивость движения, но действительно связывающей информационной, мыслительной и смысловой областью продолжает оставаться дорога, вытесненная как необходимость перемещения, но благодаря этой необходимости и образующей главную часть и габитуса и культурного капитала, опирающегося на формирование новых повествований, причём они начинаются как со стороны производителей, так и площадок и самого общества, создающего описание частей пути.
Некоторое вытеснение дороги в физическом смысле началось в информационную эпоху, когда пространственные перемещения стали заменяться сначала на текстовые, а затем в звуковые, телевизионные и наконец на сетевые (например, по статистике за 2002-2018 годы пассажиропоток в России уменьшился в 2,4 раза с 42,6 до 18,1 млн. человек в год, хотя при этом за счёт воздушного транспорта покрытое расстояние в пассажиро-километрах увеличилось [Росстат — Транспорт, 2025]). Реклама продолжает здесь оставаться частью пути, используя любое стремление к продолжению перемещения, эти участки сознательной привязанности к истории или сюжету или просто к ежедневной информационной и эстетической привычке, которые заставляют не отвлекаться от физического носителя, и захватывает внимание смотрящих и слушающих, вступая в пространственную символическую игру. Рекламу можно считать даже своеобразным проявителем тех участков наибольшей проходимости общественных открытых информационных пространств, где информационные общественные дороги наиболее широки и существенны (но конечно не для всех видов деятельности, например, мы обычно не увидим рекламу на страницах учреждений (кроме собственно общественно направленной), и кроме того рекламодателей интересуют отдельные целевые группы, поэтому она не везде будет столь показательна как в поисковой строке или при просмотре новостных страниц).
Тем не менее, исследование археологии троп говорит о том, что не стоит идеализировать рекламу: она может быть характерной чертой для существующих рынков, и может выступать как доказавший свою обществообразующую функцию инструмент, но вряд ли она служит надёжным информационным источником и тем более рычагом для проведения даже ограниченной рациональности. Тем не менее, она становится важной частью габитуса для рыночного пространства и не так много возможностей, чтобы заменить или исключить этот инструмент, встроенный в сознание уже множества поколений. Тем более, что изначально он мог быть более органичен и рационален, когда на ярмарках формировалась сеть взаимодействий и взаимовлияний покупателей и продавцов. Ярмарки и форумы существуют и сегодня, но проблема состоит в том, что количество обмениваемых благ, их разнообразие и пути перемещения, создания настолько усложнились, что ярмарочная площадка больше не может их вместить, а форумы также становятся отраслевыми и специализированными (и остаются существенной частью рекламы уже для отраслевого взаимодействия организаций и экспертов, хотя и публика на них может присутствовать, но не для всех отраслей и площадок).
Но обращаясь к подобной рыночной археологии мы должны снова и снова спросить себя вслед за Пьером Бурдьё: что такое рынок и имеет ли смысл его определение? Просто потому что генеалогически рынок означает средоточие путей, а то, что в этом средоточии обнаруживаются особые способы взаимодействия — это уже историческое наслоение того или иного общества. Ярмарки конечно и напоминали и фестивали и праздники, так что они должны бы были сохранять символическую театральность, давая представление о том, как наглядно выглядит магический театр. Возможно, что природа изменившегося и переродившегося рынка стала совсем иной после того, как исчезли архетипические отсылки к силам природы и им на смену пришла вера в человека, в его будущее, в способность создавать любые блага. На ярмарке у каждого товара стоит его производитель или представитель, либо непосредственный посредник (купец), на рынке же всё чаще мы встречаем обезличенную модель или робота. Новое пространство может побуждать нас и позволять открывать новые блага, но оно всё больше отдаляет от надёжной связи с местной и планетарной устойчивостью. То же, к чему должны стремиться рынки в будущем — это и возврат к археологии вопроса и к новому уровню понимания природной значимости, к возвращению человека на землю, к связи с каждой дорогой, которая его сюда привела. Будет ли это место названо рынком, площадкой, мыслительным театром — не важно, но на этом пути предстоит новая значительная работа как информационная, так и символическая. И на сегодня многое зависит как от площадок, их развития и совершенствования, так и от покупателей, которые должны дополнить мышление функцией и дробью ответственности, ведь каждому теперь доступна одноквартирная дорога, выстроенная системной по личным и семейным предпочтениям, но подлежащая испытанию и проверке, а значит и археологическому исследованию.
Правда если мы таким образом определяем новый рынок одноквартирных (односемейных) путей, то само понятие рынка окончательно переходит как у Пьера Бурьдё к интеллектуальной или символической полевой области, поскольку связь между действователями и связь их закупочной деятельности должна вытесняться за пределы самих информационных площадок и баз данных, которые тем самым обрастают дополнительными средствами обсуждения и взаимодействия (такими как форумы и общательные сети, сообщеньейки, узлы, обеспечивающие сопоставление благ и цен, а также и новые рассказчики, выступающие и общественными влиятелями, которые заняты передачей накопленного опыта и сравнением, а новым эмоциональным дискурсом замещающим оживлённость физической топологии), если встроенных в площадки средств оказывается не достаточно.
И можно было бы определить новое рыночное пространство как совокупность однопутевых дорог или средоточий дорог, важных для каждого или для некоторого сообщества, поскольку мы уже вступили в эпоху рекламы, нацеленной на каждого, на тот путь, которым могут пользоваться как организации, так и учреждения, системные и политические институты. В этом смысле каждый дом превратился в рынок, на который приходят продавцы (хотя приносить и рассылать они могут одни и те же каталоги, поэтому физически рынок сливается с дорогой, которая на время проникает в жилище). Но в этом смысле пространство больше не является единым рынком, потому что это своеобразная вещательная информационная сеть, в которую теперь встраиваются все действования, все записи путей перемещения снаружи и внутри зданий, все перемещения по поверхности экрана и пока что ограниченно — мыслительный путь общения. Но такая сеть поддерживалась и в доинформационную эпоху с помощью символического отождествления на основе обратной связи по отношению к передаваемым образам, хотя символы и образы могли быть в местах средоточия сетей (такие как рекламные плакаты или привычные надписи). Рынок в этом смысле выступал важным местом пересечения жизненных путей, особенно тогда, когда эти пути приводили к крупным приобретениям, но рынок домов в этом смысле не был типичным: дом мог выступать предметом общественных вложений в том или ином смысле, а само строительство можно воспринимать скорее как ритуал, чем как вложение. Любой же продолжительное время существующий рынок можно считать продолжением производственных и торговых путей, отображённых в виде символических дробей, между которыми происходит выравнивание с учётом вкусов и габитусов, скорее, чем только определяется прагматическое значение текущей цены. Так и сегодня стремящиеся выстроить путь до каждого человека продавцы сталкиваются с неопределённостью символизма, который им хотелось бы изложить в виде сценария и ключевых слов, хотя жизнь зачастую не имеет ключевых слов.
На сегодня проблема и может заключаться в том, что площадки являются наследниками разобщённости отдельных торговых сетей в эпоху, когда сравнение и сопоставление должно быть универсальным на уровне информационной прозрачности (несмотря на всю утопичность этого начинания, но здесь по крайней мере могли бы возникнуть новые символические пространства). Некая попытка преодоления этого тупика была связана с домашним и сетевым распространением товаров, но в этом случае также сложно достичь того, чтобы экспертность была более значима, чем эмоциональность и продажный напор, опирающийся на символический капитал личной связи. Личные продажи конечно имеют место, вопрос в том, что личный символический капитал не должен заменять собой культурные и природные взаимосвязи, а стремиться к новому уровню открытости. И до сего дня мы продолжаем находиться в информационной разделённости между поисковыми и смысловыми (семантическими) сетями, ища новый подход к рациональности человеческо-природного габитуса, причём отдавая смысловую часть на откуп машинным моделям, тогда как стремление всё больше упирается в множественность человеческого взаимодействия.
Меньше или больше
В этой главе мы искали места соединения или средоточия путей, которые принимают на себя некоторую системную, управляющую и символическую роль. На самом деле это далеко не тривиальная задача в современности, где основной направленностью можно считать рассредоточенность. Но в этой разбегающейся вселенной мы находим всё же приближение к планетарному мышлению и действованию, к обнаружению модуса бесшовности, определяющем жизнь через бесконечное путешествие, где целевая система следовательно напоминает всё время прорастающие друг в друга ризомы. И недавние исторические сдвиги можно считать оставившими значительный культурный и символический базис для дальнейшего движения вперёд.
Одним из сдвигов стала пандемическая рассредоточенность, которая позволила осмыслить соотношение рабочего и домашнего жилища в одном абстрактном путевом пространстве. Привело ли это к иному представлению дроби пути? По-видимому исключение прагматики не привело к исключению символизма, в противоположность этому значения брошенности и опасности вновь проявились и сформировали различные ответы: от бесстрашия до боязни и бессилия. То есть символическое представление пути по которому почти никто не перемещается, но который привлекает самой своей непройденностью и напоминает исторический смысл баланса неувиденного, который направлен на будущее восполнение прошедшего времени, даже если его не существовало и на символическую ответственность, солидарность всеобщей защиты против угрозы, защиты состоящей в том, чтобы бездействовать физически, но быть рядом символически. По крайней мере эта временная исключённость позволила задуматься над тем, нужно ли соблюдение ежедневного посещения рабочего пространства как когда-то спад на рынке недвижимости позволил Пьеру Бурдьё утверждать, что произошло углубление символизации по сравнению с основной составляющей дома и оказалось, что вторично прагматически переосмыслить символизм клинкерных листов, то людям нужен скорее образ сделанного вручную, чем само ручное производство. Посещение работы в этом смысле сохраняет свою символичность как образ посещения, как соблюдение расписание и готовности действовать, но это уже уводит нас в сторону проблемы трудовых отношений в принципе. А с другой стороны это проблематизирует гиперсубъекта как бездейственность, как неувиденное общественное действие, которому не нужны ни исторические, ни практические действователи. Пандемия стала вместе с вызовом замещения человеческого интеллекта машинными моделями точкой преломления, начиная с которой люди смогли на миг остановиться и осознать, что символическое действие общества продолжается, даже если люди отходят на второй план и это определяет не машинное единеньейство, а скорее даже рационально-эмоциональное, когда рациональность ношения масок дополняется симвлизацией, а эмоциональные и символические связи места, пересечённости рабочих путей наблюдаются как бы со стороны, если конечно кто-то готов был разглядеть это со стороны. Что же касается собственно дорог, то они конечно несут на себе в часы пик следы этой трудовой символизации, от которой они тем не менее могут со временем избавляться по мере осознания возможностей гибкого сочетания расписаний и иных способов символического переключения движения.
Изменение политических установок стало пожалуй ещё одной вехой в смысле нахождения человечества на дороге или на пересечении дорог. Новая политика может прослеживаться по формированию путей обмена и символического воздействия, причём особенно заметно это может проявляться для самих путей перемещения и инфраструктуры, которая сама становится предметом скорее политическим, чем хозяйственным. Причём, учитывая снижение значимости общемировых институтов устойчивости, таких как правовые и финансовые, роль символического возрастает, даже если она не становится пока основой новой функции международной справедливости. Кроме того, любое перемещение людей, их отдых также становится всё в большей степени политическим действованием для самих путешественников, хотя раньше они могли относиться к этому нейтрально — в том смысле, что они могут оглядываться на элементы функции справедливости в этой области, на то какую политику ценообразования применяют курорты и авиакомпании, на то, какие направления являются наиболее популярными в этом сезоне (что с другой стороны существовало всегда в рамках формирования габитуса путешественника, который хотел исследовать те или иные культуры или просто перенестись в ту или иную страну как «среду обитания»). Поэтому нельзя недооценивать ту политическую роль, которую способы играть в будущем сами путешественники, для которых привычно определять будущее с оглядкой на некоторое личное и общемировое определение справедливости, если это затруднительно сделать для политиков. Но ещё важнее не роль собственно путешественников, а их сплочённость и отсылки к представлению о символическом или информационном гиперсубъекте, с которым они отождествляют и движение и мышление.
Как мы рассмотрели ранее, питание с его «ручной» вселенной может замещать двигательное пространство и в основе этой устойчивости лежит особый габитус, пищевые построения, такие как любовь к сахару, на которую ссылается и Пьер Бурдьё, замечая, что «вкусы складываются за продолжительное время под влиянием организации производства и потребления»[Бурдье, 2019, с. 311]. Однако как стало ясно сегодня, потребители могут сплачиваться и противостоять этой общественной предопределённости вкусов, отказываясь от сахара и даже выбирая каким образом изменять привычки, параллельно изучая то, какие научные исследования выходят в тот или иной период, а также и изобличая заказные статьи[Лугавер, Макс, Гревал, Пол, 2021], ставя тем самым вопрос о том, что общество может быть контролёром не только для государства, но и для науки. Но если люди начинают ставить вопрос о правильности и научности их привычек, то они изменяют тем самым и габитус и снова приходят на развилку дорожного и универсального инструментального путей мышления. С этой развилки, следовательно можно восстанавливать археологию пути, наблюдая историчность габитуса других и сочетаний вкусов, вкусов, начинающихся с пищевых привычек, но завершающихся неизменно всеми входящими в жизнь материальными и нематериальными потоками. Отныне ручной пищевой путь, может получать историческую встройку дорожной топологии, ведущей к природному производству, избавляющемуся как от навязчивости символизма упаковки, так и от её ложной функциональности (пытающейся произвести разделение 50 видов пластика).
Сегодня по одну сторону пути оказались привлекательный функционализм полок низкостоимостных лавок и улыбчивых доставщиков, привозящих еду по волшебным словам в 2 раза дешевле, тогда как по другую находится содружество коренных народов Индонезии, пытающихся противостоять добытчикам пальмового масла, уничтожившим местные леса и сделавшими реки непригодными для вылова той самой рыбы, которая сохраняла здесь до настоящего времени древнюю лодочную дорогу дара природы человеку. Человек больше не хочет получать дары, он уничтожает дорогу самим функциональным абстрактным образом через глянцевый рационализм принятия корпоративных решений, основанных на смеси рациональности и символизма. Сегодняшнее противоборство нельзя вести через посещение тех или иных магазинов и выбор тех или иных товаров — у потребителя просто нет информации о том, откуда поступили все составляющие большинства продуктов, но мы можем начинать с восстановления экономики дара на местном уровне и противостояния экономике псевдорационализма на уровне интеллектуальном.
Что касается переработки упаковки и вообще символической деконструкции любой функциональности, то характерным ответом на символическую предопределённость и попытку формировать со стороны производителей привычки стало появление отрасли «сделай сам», ставшей средоточием возможностей для перестроения потребительского габитуса, превращая готовое изделие в объект сделоготовочного искусства или почти что сделанного. Но она остаётся в тени основных значений дробей, поскольку её дополняющая функциональность не ставит вопрос принципиально. Да, мы можем собрать и отремонтировать шкаф или выращивать зелень под лампой, но это не изменит отрасли само по себе, но появление удобной доставки почти с фабрик до потребителей открывает новые возможности для понимания путей, хотя требует обязательного применения функций справедливости и ответственности, который в некоторый момент может позволить заглянуть по ту сторону как упаковки, так и страницы описания, а также и самого процесса производства.
***
Когда Канчха Шерпа начинал свой путь проводника в 1953 году, он не задумывался, к чему это приведёт и какой загадочностью будет охвачена народившаяся вокруг Эвереста отрасль. Порой даже побывавшим там сложно ответить на вопрос «зачем?» Но в сущности это тот же вопрос, который задаёт себе каждый идущий по пути, просто самые труднодоступные пути подобны соединению путей, которые происходят и в любом общественном институте, где на вершине города находится та или иная организация, тот или иной товар, та или иная технология. Но в отличие от общественных путей вершин не так много и пока для людей их покорение не становится самоцелью, это попытка не доказать что-то, а ответить на те внутренние вопросы, которые внутри нас с первого шага. Как бы то ни было, шаг по ближайшей к космосу вершине должен напоминать и разрешение вопроса о противоречии внутренней и внешней онтологии, тем более, что он совершается без скафандра, однако загадкой остаётся то, почему сам проводник так никогда и дошёл несколько сот метров до самой вершины.
Список упомянутых источников
1. Бурдье П. О государстве: курс лекций в Коллеж де Франс (1989-1992) // 2016.
2. Бурдье П. Экономическая антропология. Курс лекций в Коллеж де Франс (1992–1993). : Litres, 2019.
3. Кнупфер Ш., Покотило В., Вотцель Д. Транспортные системы 24 городов мира: составляющие успеха [Книга].-[б. м.]. , 2018.
4. Курпатов А. Машина мышления. : Litres, 2022.
5. Лугавер, Макс, Гревал, Пол. Еда для гениев. Как увеличить свой IQ во время завтрака, повысить производительность мозга во время обеда и активизировать память за —ужином. : Бомбора, 2021. 448 с.
6. Неаполитанский М. Кто придумал землю? Путеводитель по геофилософии от Делёза и Деррида до Агамбена и Латура. : ЛитРес, 2025.
7. Сакс О. Музыкофилия [пер. с англ. АН Анваера] // М Издательство АСТ. 2017.
8. Bourdieu P. The social structures of the economy. Cambridge: Polity, 2010. Вып. Reprinted. 263 с.
9. Virilio P., Moshenberg D. The lost dimension. Los Angeles, CA: Semiotext(e), 2012. 191 с.
10. Urban research: The laws of the city // The Economist. 2012.
11. Росстат — Транспорт [Электронный ресурс]. URL: https://rosstat.gov.ru/statistics/transport (дата обращения: 23.11.2025).
Примечания
|
