Жизнь как труд
Итак, расхождение между прагматическим и символическим трудом было изначально противоестественным и попытки превратить труд в функциональный следует огранивать. Во многом это разделение определено самой природой того, что вкладывается в разделение труда относительно остальной жизни: однонаправленное течение ценности, которое теоретически должно было бы в момент передачи блага означать символическое улучшение относительно прошлого (что следует из того факта, что все сделки рассматриваются как «выгодные» для обоих сторон или по крайней мере не убыточные, хотя фактически не ясно, о какого вида ценностях должна идти речь; в любом случае для приобретённых, полученных предметов труда (правда не в смысле «конечного потребления», которое ещё более иллюзорно) их включение в мыслительный процесс изнутри получают определённое расценивание, которое обычно должно иметь большее значение, чем оценка экономической стоимости, которая установлена рынком — иначе люди, сообщества и общества испытают разочарование от приобретения, что в последнем случае часто имеет место и выражается в политическом поле как разочарование от государственной деятельности выбранных политиков).
Если в докапиталистических обществах функция справедливости могла быть определена через соотношение дробей дара и сообщества, когда дом коллективный или личный (большой разницы не существовало) появлялся как «дар» и определял жизнь как «путь», и это соотношение можно представить как текущей необходимостью трудиться в сообществе:
труд жизнь
──────── = ────── ;
сообщество дар
то с возрастанием понимания личной и семейной собственности вторая дробь определяется уже вложением капитала и следовательно получает формальную рационализацию, что и является капиталистическом символизмом, которое рассматривает Пьет Бурдьё в качестве обуржуазивания[Bourdieu, 2010, с. 186]:
оплата труда жизнь
─────────────── = ──────── .
трудовые отношения капитал
Смысл 2 уравнения в том, что вложении дома для относительно стеснённого в средствах покупателя, покупающего дом в ипотеку, нужно определить наибольшую сумму привлекаемого капитала, которую он сможет вложить и которая позволит улучшить текущие жилищные условия, то есть (жизнь в отдельном доме / вложение) >> жизнь в арендованном или муниципальном жилье. Слева мы видим наиболее очевидную часть, обеспечивающие некоторую норму отдачи, которая должна быть больше, чем ставка приведения для финансового обеспечения приобретения дома, но фактически она означает более широкое соотношение всех семейных отношений как трудовой деятельности на работе и в домашнем хозяйстве, а также чистый прибавочный доход, который может оставаться в новых условиях (при этом одной из проблем как показывает Пьер Бурдьё оказывается то, что люди не учитывают например то, что им придётся значительно больше времени и ресурсов тратить на дорогу, а это фактически связанная с работой статья расходов, уменьшающая и без того доступные ресурсы). Поэтому продавец оказывается как своего рода психологическим советником, определяющим вкусы, потребности и интересы людей[Bourdieu, 2010, с. 175], но и антропологом, занимающимся археологией человеческих судеб как в прошлом, так и будущем.
Следует обратить внимание, что в первом случае в относительно постоянных условиях вопрос о ставке приращения, возврата на вложение не возникает, хотя само соотношение дара как дороги с жизненным путём тоже не выглядит равным, но скорее оно разносится по другим символическим подпространствам, таким как обычай, ритуал и традиция. Соотнесение же жизни как целенаправленного пути с денежным вложением как (псевдо)рациональным выбором (в котором желательно опираться на властное поле, чтобы соотношение было наибольшим, и в глазах потребителя должно привести к соотнесению уже долгосрочной оценки жизни как дороги (правая часть) с деятельностью как путём (левая часть), где разница должна составлять не менее 2-х), предполагает некоторое приведённое соотнесение справедливости прошлого и будущего, в том числе межпоколенческое, которое фактически сводится к моментам ключевых вложений и в принципе зацикливается для развитых странах на обиндивидуаливании жизни при систематическом завышении орационаливания личного трудового вклада.
И если понимать эти соотношения как в прагматическом, так и символическом смысле, то доли, которые входят в числитель и знаменатель не пропорциональны, а также они различаются в действительном и воображаемом на будущее и неувиденном в прошлом соотношениях. Именно поэтому это становится частью общественных и особенно рыночных взаимоотношений, когда продавец пытается проложить жизненный путь исходя из имеющихся у него карт, тогда как для покупателя или получателя блага ожидания остаются завышены. Однако исходя из наблюдений поведенческой экономики мы знаем оценку соответствующего разрыва, примерно равную двум, то есть отрицательные последствия обычно завышаются в среднем в 2 раза. В случае же жизненного пути похоже что ситуация обстоит противоположным образом, поскольку отрицательные последствия и дополнительная финансовая нагрузка оказываются непредставленными в сознании (будущий жизненный путь оказывается искажённым не менее чем в 2 раза), и к тому же в случае ипотечного кредитования продавец действительно ведёт себя нетипично и пытается ограничить отрицательные последствия (выполняя поручения и строительной фирмы и банка и государства) , что часто оказывалось бы катастрофическим, если бы не роль продавцов, а также и используемые готовые схемы оценки.
Ещё один парадокс заключается в том, что если поставить на место жизни (как жизненного пространства — дома и его окрестностей, символических полей, в которые он вписан), то окажется, что его не всегда можно продать:
ЧПС(оплата труда) ЧПСР(дом)
────────────────── ? ───────── < 1
ЧПС(готовность к труду) ЧПС(капитал)
где ЧПС — чистая приведённая стоимость как некоторая функция временного сопоставления, которая может отражать в том числе справедливость, учитывая уровень неопределённости и символические составляющие; ЧПСР — ожидаемая рыночная оценка в случае продажи, а не семейного использования.
Что касается левого соотношения, то с одной стороны оплата труда в рамках коллектива обычно означает некоторый прирост по сравнению с личным трудом, однако если это предприниматель, то ожидаемые риски с оплатой очевидно будут весьма большими, тогда как оценка готовности как личных способностей — обычно завышенной. Поэтому продавцы дорогостоящих благ в кредит будут стараться сразу же отсекать подобные несоотносимые выражения, что и отмечал Пьер Бурдьё, что в целом можно считать рациональным, хотя и довольно циничным габитусом.
Ценности движения
Если представляется, что символическая ценность обычно «возрастает» для приобретателя во время передачи (обмена) или в некоторой связанный с процессом передачи промежуток, то это во многом иллюзорное представление, противоположное как прагматической, так и эстетической оценке. Прагматическая оценка может изменяться непрерывно по мере получения доступной информации или возрастания её несимметричности, но обычно структуры рынка подталкивают к тому, чтобы она также была завышенной, тогда как если включить в прагматическую оценку общественную и природную проблематику, то она может вовсе оказаться близкой к 0 или даже отрицательной. В любом случае с этого начиналась экономическая теория, когда в основу модели человеческого поведения была положена сначала близорукость (желание «потребить» сейчас, а не потом, правда не очень ясно, почему потребление в принципе рассматривалось как привязанное к некоторому моменту), а потом она была разделена на краткосрочную и долгосрочную, пока Ирвинг Фишер не предложил графическую модель кривых безразличия, а Поль Самуэльсон не начал рассматривать рост полезности в рамках общей модели повышения цен и ценности, связав тем самым повседневное поведение с экономической ставкой приращения (но вместе с тем оба они отмечали, что такая модель не учитывает некие «особенности поведения людей»)[Талер, 2017]. От этого приравнивания всего и особенно труда через ставку не так просто отойти, но даже если мы сосредоточимся на прагматической оценке, то она оказывается весьма условной из-за «неэффективности» рынка, который как мы можем заметить вслед за Джоном Мейнардом Кейнсом, оказывается эффективным скорее потому, что он опирается на оценки непрофессионалов. В принципе эта гипотеза могла бы быть подтверждена «работой» современных торговых роботов и «приставленных» к ним «профессионалов», и в этом смысле их функциональный и рационализированный «труд» можно было бы сопоставить с более эмоциональной деятельностью большинства вкладчиков, однако очевидно, что с поставив таким образом вопрос можно встать на защиту «животного духа» первопроходца, стремящегося исследовать любой объект вложения, но не выполнять функциональный труд присущий оседлому образу жизни.
В этом смысле сеть общественных дорог как «поле» или «рынок» тоже можно наделить гипотезой эффективности символической и прагматической ценности, заключающейся в том, что совокупность символической и прагматической ценности здесь является объективной и общеизвестной. Однако такое поле не может быть абсолютно точным и мгновенно реагирующим, сеть путей должна рассматриваться не в непрерывном смысле, а как сумма участков, которые можно оценить через действия участников и коллективные действования и через их последствия (это по существу внешняя онтология), а можно — через сам процесс построения и мышления. Если бы выполнялся принцип объективности ценности или определённости символических и прагматических оценок, то он должен был бы основываться на некоторой функции справедливости (например, межпоколенческой) и временной определённости (ценность в будущем всегда хуже, чем ценность в настоящем). Однако точнее было бы представлять приведение не просто ценностей, но разнонаправленных значений, в которых структуры полей накладываются друг на друга (скажем финансовое поле должно бы было означивать наиболее очевидный финансовый капитал, но он имеет существенную символическую составляющую доверия и ожидаемого удорожания или обесценения, особенно это стало заметно в случае с шифроденьгами), а проходимые пути и их планирование может иметь существенную задержку. Таким образом, в целом экскурс труда заключается как в потреблении, так и в отдаче, или во включении и исключении, причём собственность здесь может быть похожа на знание пути, в котором неувиденное постепенно становится познанным (подобно тому, как купленное становится входящим в оборот личной или общественной, производственной жизни), приводя к постоянным колебаниям символической и прагматической суммы. В этом смысле баланс труда представляет собой две стороны: познанное и предстоящее к познанию, причём по мере роста оценки познанного оценка предстоящего к познанию как и связанной с этим ответственности должна в общем случае возрастать (переоценка этих соотношений современными практиками сетевения как построения межличностных сетей общения обозначается как проведение «личного совета директоров», но она может применяться и к сетям групп, сообществ и обществ). Можно было бы поэтому определить труд как приращение неувиденного, но это будет касаться скорее символической его ценности, тогда как прагматическая по-видимому связана как с отражением познанного, так и ожидаемого (это можно связать с основополагающими принципами развития и обучения, соответственно труд как развитие будет обозначать проектирование и построение пути, а обучение — познание и наблюдение через прохождение). И если людям в среднем свойственно скорее завышать возможные потери, чем приобретения — то так мы можем получить представление о том, насколько неравновесна будет часть неувиденного, которая тем самым позволяет прокладывать дороги немногим, а перемещаться по ним — большинству.
Как мы уже отмечали, гипотезу о пути как мышлении можно строить на том, что само поведение или точнее проявление действий является частью мышления, поэтому рассмотрение поведения — это по большей части прикладная общественная археология пути, которая однако обращается к структурному уровню, к картам мышления, как существующим независимо и передающимся, наследуемым, создаваемым независимо от поведения. По существу поэтому поведение как следы или наблюдение проезжающего потока способно подсказать основания мышления, но не может заменить его само по себе. Обоснование этой схожести мы находим в концепции избегания риска: как стремление большинства участников фондового рынка к приобретению менее рискованных облигаций может объяснять наличие «премии по акциям» в размере 6 % или точнее 600 базисных процентных пунктов (средняя ожидаемая доходность оказывалась больше на эту величину, но вкладчики предпочитали выбирать облигации) и эта же склонность к привычному и устойчивому может объяснять возникновение привычных дорог именно как наиболее безопасных, хотя и не обеспечивающих допустим наиболее быстрое перемещение (это может объяснять, как выбор транспортного средства, так и района проживания, места работы), но в то же время это может создавать иллюзию, что привычный путь, например, наиболее короткий или тот, по которому перемещается большинство, является наиболее безопасным. Однако мы не можем путешествовать с закрытыми глазами в отличие от осуществления вложений «в портфель», в который можно не заглядывать несколько лет, но как мы храним в памяти образ собственного лица и лиц других несколько лет, мы стараемся постичь взаимные отражения и оценить средние общественные представления, так мы видимо храним, отображаем и представляем и образ привычных путей, так мы выбираем и программируем сами пути мышления, чтобы потом действительно путешествовать с закрытыми глазами по крайней мере тогда, когда за штурвалом или рулём находится другой человек или даже робот. И так наши внутренние карты, как и путеводители, могут отставать от действительности на годы, искажая перемещение через особый информационный туман, преодоление которого составляет особую форму труда как перемещения через неизвестность .
Поэтому так мы можем и определять некоторый участок деятельности как функциональный, ставший привычным, пока он не будет пересмотрен и переоценён, то есть пока не придёт осознание необходимости перепрокладки. Функциональный труд может конечно планироваться специальными инженерными методами и в некоторых областях и для некоторых профессий культурное производство действительно занимает незначительное производственное пространство (например, сужаясь до предпочтений размера экрана, стилей текста, предпочтений о длине и подробности примечаний к программному коду, тем не менее и здесь культурные включения могут обеспечивать прирост производительности так же как смена освещения в помещении — так конечно нельзя определять производительность, но культурная и функциональная производительность в этом смысле взаимодополнительны). В целом культурное пространство, смещаясь на вынесенность общественных и домашних пространств, сохраняет существенную производственную роль, которая и определяет то стремление, которое вкладывают производители не в состояние, а в образное и символическое представление как самих организаций, так и выпускаемых благ. В этом смысле и государство выступает в роли производителя личных и общественных услуг, а также и самих пространств, в том числе участвующих в природном и планетарном производстве. На самом деле разделение труда касается всех участников, однако проблема заключается в разграниченности и понимании ответственности того, кто соотносит с собой символически или же властно обособленную часть производства, и какой принцип можно рассчитать участие при распределении долей ответственности и насколько распределение вложений и достижений будет справедливым. В этом смысле финансовые пропорции определили некоторый уровень эффективности, как тот, который связан с представлением о том, что благо связано с моментом передачи, с рыночной сделкой, но они существуют параллельно с культурными значениями, определяя также и чувство справедливости. Сам же момент «производства» — это совокупность пересечения прошлого и будущего, которое определяется в изменении баланса труда: в самом простом случае это уравнивание или стремление к равновесию дробей представления пути (когда деятельность не слишком усложнена), как в символическом, так и в хозяйственном — финансовом смысле (если он достаточно понятен всем участникам, либо им приходится обращаться к советникам, которые осуществят измерение соотношений).
Кроме того, как общественное, так и природное производства являются во многом стихийными, поскольку они устанавливают некоторый символический запас в том же смысле, что мы не планируем тротуар исходя из прогноза среднего или пикового количества проходящих людей, количество платформ и остановок, площади вокзалов — исходя из числа приезжающих и отбывающих, но мы можем спрогнозировать силу землетрясения или наводнения с вероятностью 1 раз за миллион или за тысячу лет и называем это допустимым риском, также мы не можем спрогнозировать ожидаемую готовность потреблять тот или иной товар (который тем не менее нужно считать целевой системой). Понимание культурного символизма позволяет управлять этими процессами относительно устойчиво, если люди превращают готовность потреблять в символический габитус, действующий некоторое время (но это не значит, что он не может измениться в некоторые переходные моменты бифуркации или парадигмального сдвига). Вложение части сбережений в доли известной организации может вызывать символическое чувство сопричастности не в меньшей степени, чем работа в бригаде или перемещение в толпе, однако оно же может связываться и со спекуляцией (чаще всего эгоистической, но возможно чисто технической или интеллектуальной в кантианском смысле). И на самом деле часть символического всё время оказывается отведённой либо под непроизводительное культурное «производство», либо под этическое оправдание и поиск «справедливости». И символическое производство в этом смысле при всей его подлинности оказывается всегда более произвольным, чем функциональное и узко прагматическое, но вместе с тем, оно именно благодаря этому оказывается обозначивающим человечность, перепроходящим и прокладывающим путь человечества.
Мы уже отчасти рассматривали то, как изменилась проблематика символического производства со архаических времён, но она оказывается не столь однородной в современности: даже если большая часть потребительских путей становятся практически шаблонными или сценарными, то с одной стороны находятся исключения, играющие существенную роль, порой становящиеся прорывными производствами, а с другой стороны должен существовать целый пласт внутренних противоречивых изменений, которые должны иметь возможность практически бесшовного сетевого объединения. Сам факт видимой поведенческой определённости находится под большим вопросом, как и то, что называемое трудовыми отношениями имеет некоторый стержень. Производители безусловно хотели бы, чтобы человеческим трудом можно было управлять по принципу отклонения, но вместо этого управление в своём культурно-системном идеале на изменяющемся пространстве планетарной объекто-среды стремится к интеллектуальной критике искусства обращения как с материалом, так и мыслью. И в этих условиях существенной частью труда становится не только совместное обсуждение или факт совершения продажи (который теперь вовсе переносится на электронные площадки, поэтому коллективность становится довольно абстрактной и гиперсубъективной), но и само бездействие.
Оказывается, что платить нужно не за труд, а за периоды исклюённости, за отдых, можно сказать за прохождение пути к труду. Речь идёт не только о советах по повышению производительности, сводящиеся к поиску лишнего, к упрощению и сокращению времени на совещаниях (которые сами могут представлять собой скорее не время труда, но способствовать поддержанию символического или проявлению неувиденного), а о необходимости оставлять свободное время и делать перерывы. Именно такие участки и позволяют как восстанавливать производительность, так и открывать творческий путь, например, путём оглядки и самонаблюдения. Кроме того, вероятно небезосновательно утверждается, что утро является более производительным для умственной работы времени, когда накапливается больше «мыслительной» энергии (правда действительная причина может состоять как в физических недостатках рабочей среды, например, повышенный уровень CO2 к вечеру, а также и в психологическом «климате» — например, повышенная громкость разговоров, параллельная речь в помещении, поэтому подлинные творческие порывы у половины населения (которые не являются пресловутыми жаворонками) должны случаться ближе к вечеру). Словом, измерение археологии трудового пути может принести значительные улучшения, однако делать это следует весьма осторожно, поскольку зачастую людей не так просто «оторвать» от работы для перерывов, а для сбора «психологической» картины мы либо рискуем опираться на весьма субъективные оценки, либо столкнёмся с необходимостью установки на каждом рабочем месте не только программы записи передвижений мышки и ввода текста, но и записи голоса (однако во многом уже совершённый добровольный перевод значительной части общения в формат переписки может решить эти противоречия сам собой, тем не менее самые значимые элементы рабочей взаимодействия могут оставаться скрытыми от цифровой археологии).
Такой случайный труд, который может действительно приносить в смысле соотнесённости с временны́м отрезком непосредственную отдачу (такую как новые идеи, мысли), означает, что к разметке отрезков трудового пути нельзя подходить формально: вместо этого связь оказывается многослойной и функция справедливости должна это учитывать, как и возможность «погружения в собственные мысли» на «рабочем месте». Означает ли это, что труд как деятельность не имеет границ? Если учесть одновременное прохождение множества путей, как множества дорожных сетей, в которых физическое или техническое, производственное нахождение — это лишь всё менее значащая составляющая это не так важно (хотя это должно было важно для того или иного дискурса, где вопрос принадлежности физической телесности связывается с мифологемой освобождения) по сравнению с тем, как проложены мыслительные и информационные пути и как с другой стороны переосмысливается пространство физическое как нечто большее, чем просто перемещение.
Хозяйственный путь
Таким образом, основное в хозяйственном пути — это последовательность производства, но не добавленной функциональной или экономической ценности, а непосредственно передаваемых благ и оказываемых услуг в будущем культурном означивании, которое часто называется внутренней (англ. intrinsic) ценностью, что обычно может быть представлено как информационное или интеллектуальное произведение, однако всё чаще это может быть коллективное творчество или творчество, в котором нельзя установить автора. Эту ценность можно затем обрабатывать как с помощью функции справедливости, так и исходя из прагматического сведения к приведённым или рыночным оценкам и т. д. И поэтому то, к чему стремится общественное и природное производство — это не прогнозный капитал целевой системы, а совокупность культурной и прочей ценности, схваченной в текущем расположении проложенных путей. На текущий момент для планирования используются модели межрегиональных транспортно-экономических балансов[Транспортно-экономический баланс Российской Федерации, 2025], но они основываются на категориальном определении и данных о тоннаже и объёме перевозок по соответствующим категориям, вне связи с особенностями ценностного значения. Этим и определяется затруднительность как прогнозирования, так и понимания, поскольку основой становятся хозяйственные планы участников, которые по понятным причинам представляются завышенными, а статистика по отдельным отраслям на 2013 отсутствовала или была выборочной[Жуков, Федоренко, 2013]. Но в то же время участники информационных площадок оценивают изменяющиеся действия и передаваемые блага, создавая собственные логистические модели, преследующие прагматические установки, которые опять же далеко не всегда на сегодня связаны с получением «прибыли», а вместо этого делают ставку на расширение рынков, на изменение самого хозяйственного пространства. Соответственно, общественный путь культурного производства может быть рассчитан исходя из культурных нормативов подобно тому, как рассчитывался транспортный баланс на основе нормативов перевозок[Жуков, Федоренко, 2013], с той разницей, что культурные нормативы не имеют на текущий момент достаточной статистической базы, некоторые возможности на этот счёт мы рассмотрим далее.
Хозяйственная ценность пути в этом смысле — далеко не самая значительная, хотя если посмотреть на международную и междугороднюю дорожную сеть, то формально она выглядит как окупающаяся для коммерческих целей, хотя и здесь значительная часть грузов связана с конечным потреблением или торговлей, в которой товар уже почти готов к передаче домохозяйствам (если не брать во внимание нефтепроводы). Собственно если взять габитус перемещения, то он формируется на 70% не из хозяйственных перемещений, хотя 26% перемещений осуществляется «за покупками»[Мулеев, 2015]. С другой стороны, учитывая замещающее значение информационных сетей для сети дорожной, действительная картина может быть сформирована исходя из наложения информационной карты переходов между страницами и времени нахождения на страницах и карты перемещений как по дорогам, так и внутри зданий (в которых одновременно могут находиться места различной смысловой, культурной и символической означенности). Кроме того, ценность самого хозяйства одновременно является и политической и культурной ценностью, поскольку выражается в соответствующем влиянии и это влияние хотя и имеет природу выбора в поле того или иного пути, но после строительства пути может в случае иного выбора придётся списать всю потраченную ценность в убыток (как в хозяйственном, так и в символическом полях), если по политическим причинам он не может быть использован. Кроме того, за целями получателей грузов стоит не технологический, а символический уклад жизни, а если если мы разделим местные дороги на составные части даже по формальным целям перемещения, то хозяйственные задачи отойдут на второй план. Таким образом. хозяйственная сторона на поверку оказывается весьма сильно укоренённой в различных культурных соотношениях, которые участники движения стремятся учитывать в качестве рисков, но которые не связаны с собственно формированием хозяйственной ценности и не формируют цепочки её создания, а вместо этого культурные цепочки выражаются во вневременной символизации движения и обмена, взаимодействия.
Будущее труда
Но какова может быть в таком случае определение труда? Если первичный труд был связан с непрерывным движением между городами и источниками пропитания, перемещением по лесам и ловлей добычи, то будущее труда имеет несколько иное выражение. На сегодня в крупнейших хозяйствах всё большую роль играют самозанятые или нанимаемые на временную работу или вовсе выполняющие некоторые через приложения без ясного понимания, того как эти действия связаны с правовым полем, при этом готовые перемещаться между городами видимо во многом потому, что их основные символические и культурные ценности переведены в информационное пространство. В одних странах эту роль могут брать на себя мигранты, тогда как местные стараются найти некие «творческие» профессии и привязаться к одному месту. В России развит как вахтовый метод в связи с большой территорией, так и переход к удалённой работе, равно как и вездесущая доставка. В Китае же не только весьма эффективно производится значительная часть потребляемых товаров, но развивается и сфера обслуживания, а самозанятые (которые составляют уже 40% от рабочей силы в городах) стали своего рода «челноками» готовыми к переезду каждый месяц из одного города в другой ради более высоко оплачиваемой работы[China’s 200m gig workers are a warning for the world, 2025].
Будущее труда таким образом можно рассматривать двояко: с одной стороны труд превращается в гиперфункциональное действование, определённое картой наибольшего спроса, где ценообразование происходит автоматически и непрерывно (что видимо должно обеспечивать большую эффективность, однако само по себе уже за счёт такого масштабирования эффективности приводит к «вымыванию» кадров из более традиционных постоянных работ), с другой стороны, формируется новая культура перемещения, связанная не с постоянным перемещением с места на место, а с превращением перемещения в образ жизни, который на несколько сотен лет был будто бы забыт. Проблемой здесь остаётся то, что новый способ существования не слишком способствует долгосрочному воспроизведению общественной системы с её привычным созданием и взращиеванием семьи, содержанием инфраструктуры и приобщением к местной культуре. Культура конечно отчасти переносится в цифровую форму, а семья может пониматься как разделённое в пространстве явление, когда один из членов семьи работает, а другой занят воспитанием детей, либо функция воспитания детей может стать очередным коллективным занятием, которое члены сообщества берут на себя по очереди. Пока что в разных местах перемещение происходит обычно обособленно, редко когда семьи получают возможность переезда каждый месяц, а это было бы неплохим решением (по крайней мере до момента поступления детей в среднюю школу), способным совместить оттенок традиционализма и стремление к будущей эффективности. Таким образом, могла бы сформироваться новая культура перемещения, которая могла бы дать толчок к хозяйственному росту, однако для этого потребуется видимо формирование новых районов и даже новых городов, направленных на создание подходящей инфраструктуры. В Китае сочетание прошлого и будущего в этом смысле кажется возможным, в западных странах такой подход приводит пока к разделению по линии миграции, тогда местные жители ограничено участвуют в поиске эффективности именно в связи с готовностью к постоянному перемещению. Во многих странах эти явления уже имели место в послесовременности и сформировали пригородные районы с хорошей транспортной доступностью, однако они строились в угоду разделению дроби работа/отдых, а не вид деятельности 1/ вид деятельности n. Успех самозанятых новой формации можно объяснить именно сочетанием видов деятельности как дополнительных, так что дробь каждая для вида деятельности работает как взаимный множитель: в случае с тропой это выглядит как мышление помогает движению и наоборот физическая действенность улучшает мышление. В случае с разными видами занятий помогает смена условий труда. В этом отношении «отдыха» больше не существует, поскольку он становится новой формой труда, труда по взращиванию культуры. Конечно кто-то может стараться остаться во вчерашнем дне, может даже целые страны и цивилизации, но в таком случае повышается риск планетарной катастрофы, от которой похоже можно спастись только с помощью чуда (или дара), которое уже не за горами путь к котором уже можно представить.
Следующим шагом видимо будет распространение этого способа существования с постоянной арендой жилищ, либо покупкой передвижных домов (там где позволяет климат) на другие отрасли, хотя учитывая привычность уклада и его устойчивость на это может уйти 20-30 лет. Но возможно, что политически эти изменения окажутся не везде приемлемыми, либо будет достигнут некоторый предел или даже основную часть подобных работ (от подвоза и выдачи заказов до строительства) возьмут на себя роботизированные системы. Кроме того, «человеческий капитал», связанный с работой (не как личная самооценка, а как подтверждённая оценка вклада в общую трудовую деятельность) оказывается по наблюдениям специалистов отрицательным в первые месяцы работы[Уоткинс, 2017], когда работник встраивается в коллектив и в организационную объекто-среду, а допускать, что такого вида работа, где требуется формирование длительных производственных отношений, будет заменена краткосрочной затруднительно. Однако даже большие коллективы могут перемещаться, сезонно или периодически решая сменяющиеся задачи. Это может быть похоже на переключение с одного вида энергии на другой, но так или иначе способно повысить эффективность в сезонных отраслях, где приходится весь год содержать работников, которые выполняют свои функции сезонно или время от времени. Соответственно в случае с современными перемещениями мы имеем дело с ещё одним великим разделением способов осуществления труда: с одной стороны способный к индивидуальной или групповой оценке с возможностью индивидуального или группового перемещения — перемещаемый или периодический (сдельный) труд и традиционный труд, эффективность которого остаётся не всегда прояснённой, поскольку он не оценивается на сдельной основе и оплата отчасти покрывает саму готовность к труду, то есть нахождение на рабочем еесте (но когда мы говорим о перемещаемом труде, то имеем в виду не совсем сдельный способ оплаты, поскольку он может применяться и для закреплённых по договору за рабочим местом, но именно такой сдельный труд, в рамках которого ограничения на перемещение сведены к минимуму, либо определяются каждым отдельным краткосрочным договором — именно потому, что без перемещения невозможно формирование нового коллектива или деятельности в другом месте; труд через удалённый доступ в этом отношении относительно универсален, однако зачастую требует периодического посещения рабочего помещения, а значит связан с одним местом работы, хотя позволяет сочетать разные места работы, одно из которых может быть периодическим (тем не менее, если основное место работы требует привязки к одному пространству, то как правило это означает традиционный труд, предполагающий срочное посещение рабочего места по требованию).
Заглядывая в будущее можно представить себе возможность гибких условий, постепенно сменяющихся от трудовых отношений к гражданско-правовым, а также допускающих трудовые отношения на определённую часть года, отношения при определённых условиях (а не только в связи с природно-климатическими условиями как для сезонных работников). Однако вопрос состоит даже не в сложности налогового и правового определения условий, а в том, что сами трудовые отношения ставятся под вопрос, как только возникает вопрос о месте и к тому же их значительная часть переходит в символическое поле.
При рассмотрении труда в рамках смешанного общественно-природного пространства как объекто-среды мы неизменно столкнёмся с тем, что помимо некоторых отношений обмена и производства возникают управляющие и информационные взаимодействия, а также творческие и предпринимательские, культурные действования, которые имеют особые условия и правила осуществления. Допустим, если мы имеем некоторый инфраструктурный объект как целевой или управляемый, с которым связано множество текущих и возможных путей прохождения, то в противоположность самому труду как прохождению управление будет заключаться в моделировании и осмыслении путей как отдельной функции (здесь можно представить труд складского работника или продавца, строительной и ремонтной бригады или же настройщика сетей — с управлением сетями многослойность труда очевидна, для других же функций она требует более глубокой археологии, которая будет приводить как к инженерным и управленческим подразделениям, так и к государственному управлению благополучием граждан и «окружающей среды»). При этом личный путь или путь небольших сообществ отличается в трудовом отношении соединением этих функций, таким образом труд как исполнение может быть неотделим от труда культурного, законодательного и управленческого. Но тем не менее для проведения археологии пути потребуется выделить основания для действований, поскольку само превращение простого прохождения в осуществление труда можно сравнить с прохождением точки установления самого внутреннего закона, максимы как на личном, так и на семейном, общественном уровне. Организационный путь же что называется зависит от соответствующей «культуры», что зачастую приводит к размытости самого понятия труда, который по факту не сводится к какой-либо одной «функции», а включает множество установок, которые можно обозначить как символические или культурные. Я хочу сказать, что изложение всех этих установок не всегда целесообразно и вероятно не сможет быть прописано в том или ином кодексе, даже если бы возникла идея эстетического и символического, культурного свода правил или наборов правил, однако археология пути будет оказываться полезна и для выяснения вопросов справедливости при применении дискурса и при переходе к открытости трудового экскурса.
Ранее мы допустили, что в противоположность прохождению постоянные элементы будут образовывать структурную целостность «капитала». На самом деле на сегодня то, что казалось незыблимым и постоянным часто изменяется весьма быстро и поэтому должно становиться областью изменяющейся топологии, скорее чем предметом закрепления за владельцем (в первую очередь это касается земли и природных «ресурсов», составляющих скорее часть общей объекто-среды, чем разграниченность города и загорода). И Пьер Бурдьё говоря о структурной устойчивости элементов капитала финансового, общественно, культурного, символического и других отмечал значение истории накопления и развития самого поля (отрасли)[Bourdieu, 2010, с. 194], а не только оценку текущего значения как некоторого объема. В этом смысле если мы и можем установить, что такое «капитал», то должны провести археологию пути его образования, и в этом смысле капитал всегда представляет собой путь, включённый в сеть, а сеть расположенную в планетарной объекто-среде. В этом смысле почти всегда мы будем иметь дело с трудом прохождения путей или же с некоторыми процессами, в том числе природными, с человеческими историями и с отклоняющимися оценками тогда, когда само представление о труде участников расходится с условиями осуществления и тогда, когда изменяется коллективное мышление, изменяются подходы к оцениванию, а также и тогда, когда объекто-среда изменяется непредсказуемым образом. В этом смысле труд должен становиться управлением объекто-среды, часть подпространств которой подлежит нормированию (природное, общественное), а в других нормы могут быть более мягкими по крайней мере в некоторых частях этих пространств (культурное). И здесь мы можем заметить, что каждое из подпространств подлежит неравномерному регулированию, как, например, финансовое подпространство может быть разделено на официальное валютное, наиболее регулируемое; полуофициальное пространство полувалют, таких как цифровые деньги; пространство скидок, баллов и символов; пространство мыслительного учёта действий членов семьи и окружающих и т.д. Но если мы по-прежнему полагаемся на построение капитала как устойчивое и определённое для значительной части объекто-среды, прежде всего в рыночной и финансовой сферах, а также отчасти в производственной, то очерчивая границы капитала, мы должны выбрать некоторое допущение в отношении человеческого мышления, что возвращает нас к трудовой функции и функции справедливости. Например, исходя из современных представлений нейрофизиологии можно представить человека вне потребностей и вне единства принятия решений. Фраза «лицо принимающее решение» в этом смысле утрачивает смысл. Утрачивает ли смысл само управление некоторым объектом как относительно устойчивым и и имеющим ценность в глазах других? По-видимому нет, особенно если подобные решения всё же получают вербальные и математические формулировки. Но сама по себе топологическая определённость осуществляемых изменений должна быть поставлена под большой вопрос.
***
Сегодня люди оказываются на новой развилке, начавшееся великое разделение и обозначает ту тропу, которая когда-то разделила сознание на части словесные и дословесные, притом не определив нового единства логического или смыслового выражения, даже в новых условиях всеобщей известности законов математики и в то же время ограниченных возможностей их применения как в труде, так и в жизни. Теперь к ним мы добавляем разделение между зеркалами, между половинами как физического, так и общественного мозга, в конечном счёте определяющего путь гиперсубъекта. Возможно мы должны вернуться здесь на шаг назад, возможно мы можем сразу определить планетарный путь, но ни управление трудом, ни представление о единоличных решениях кажется уже никогда не будут прежними. То, чего мы точно не должны допустить — это забвения трудовой истории, истории однако не всегда рациональной, но возможно гораздо более рациональной по сравнению с присвоением и эксплуатацией и с другой стороны под натиском машинной работы человеческий труд сохраняет одно неоспоримое преимущество — возможность применения функции справедливости, даже если мы можем наблюдать её только по следам.
Список упомянутых источников
1. Берн Э. Люди, которые играют в игры. : Litres, 2015.
2. Бурдье П. Социальное пространство: поля и практика // 2008.
3. Бурдье П. Экономическая антропология. Курс лекций в Коллеж де Франс (1992–1993). : Litres, 2019.
4. Докторович А. Б. Системная методология исследования труда // Пространство И Время. 2016. № 1- 2 (23- 24). С. 142–150.
5. Жуков Е. А., Федоренко А. И. О методологии разработки транспортно-экономических балансов // МИР Модернизация Инновации Развитие. 2013. № 14. С. 44–51.
6. Клейнер Г. Системный ресурс экономики // Вопросы Экономики. 2011a. Т. 1. С. 89–100.
7. Клейнер Г. Б. Ресурсная теория системной организации экономики // Российский Журнал Менеджмента. 2011b. Т. 9. № 3. С. 3–28.
8. Мулеев Е. Ю. Транспортное поведение населения России: краткий отчет о социологическом исследовании // М Институт Экономики Транспорта И Транспортной Политики НИУ ВШЭ. 2015. Т. 37.
9. Неаполитанский М. Кто придумал землю? Путеводитель по геофилософии от Делёза и Деррида до Агамбена и Латура. : ЛитРес, 2025.
10. Пикетти Т. Краткая история равенства. : Litres, 2024.
11. Талер Р. Новая поведенческая экономика. Почему люди нарушают правила традиционной экономики и как на этом заработать. : Litres, 2017.
12. Уоткинс М. Первые 90 дней: Стратегии успеха для новых лидеров всех уровней. : Манн, Иванов и Фербер, 2017.
13. Bourdieu P. The social structures of the economy. Cambridge: Polity, 2010. Вып. Reprinted. 263 с.
14. Coen E. Cells to civilizations: the principles of change that shape life. : Princeton University Press, 2012.
15. Economakis G., Papageorgiou T. Marxist Political Economy and Bourdieu: Economic and Cultural Capital, Classes and State. London: Routledge, 2023. Вып. 1.
16. Транспортно-экономический баланс Российской Федерации [Электронный ресурс]. URL: https://mintrans.org/ru/transportnoe-planirovanie-i-modelirovanie/transportno-ekonomicheskij-balans-rossijskoj-federacii/ (дата обращения: 22.11.2025).
17. China’s 200m gig workers are a warning for the world // The Economist. 2025.
Примечания
|
