Там, где есть движение, там существуют различие и разнообразие.

Аркадий Дмитриевич Урсул

Человечество подошло к тому, что больше не может эксплуатировать природу и занимать излишней экспроприацией (такой моделью с нулевой экспроприацией выступает представление об органическом производстве, отчасти о «нулевом следе»), однако как эта ограниченность преломляется в общественных системах остаётся затруднительным к рассмотрению. Наиболее сильным и проработанным способом переложения этой границы в область взаимодействия людей можно считать рыночный механизм, который позволяет с некоторыми ограничениями создавать системы, оценивающие отрицательные воздействия на природу в каждую из совершаемых сделок, а значит и в человеческое мышление. И более того, если экономика претендует на некоторую системную составляющую, то этот вклад состоит в повсеместности применения творческого разрушения Йозефа Шумпетера, которая увязывает ростки успеха с периодами упадка, что можно сравнить с перепрокладкой дорог тогда, когда основной путь оказывается перекрыт.

Однако подход, опирающийся на неоклассические рынки, имеет множество практических ограничений, а также концептуально не верен как в смысле сведения общества и природы к хозяйственному отображению, так и в том смысле, что он смешивает концептуальный и физический обмен, тогда как «социальное взаимодействие плодотворнее сравнивать с обменом идей в разговоре, чем со взаимодействием сил в физической системе». Но как далее замечает Питер Уинч «всё дело заключается в преходящем характере этико-культурных условий, которые делают возможным такой обмен идеями»[Уинч, 1996, с. XXI]. Однако создавая представления о различных общественных полях такие исследователи как Пьер Бурьдё похоже стремились создавать в этом смысле смешанные модели, в которых условное калибровочное поле власти или поле права выступают подобием скорее физических систем, тогда как культурные и символические поля очевидно в большей степени укоренены в тех самых этико-культурных условиях, которые включает в себя габитус и которые создают совместно условия текущего общественного поддержания и расширенного производства всех форм капитала. Что касается «обмена идеями», то этот процесс с одной стороны образует структуру любого поля, а с другой стороны его лингвистическая склонность была несколько развенчана последующими исследованиями, если под этим обменом подразумевать языковую игру. В итоге там, где мы могли бы увидеть объединяющую идею укоренённости в природном капитале, мы всё же не можем это непосредственно сделать, поскольку затруднительно сформулировать тот принцип, по которому природный капитал как физическая устойчивость будет проецироваться на общество с его множественными установками и разнонаправленной символизацией всего природного (и которая оказывает всё более значительное воздействие как на хозяйственно-общественные, так и на политические и государственные поля). Таким образом, предварительно мы должны оценить возможности прокладки пересекающихся дорог между обществом и природой, определить ключевые точки обмена там, сохранить и восстановить природные пути там, где нужно практически исключить воздействие. И это коренным образом отличается от творческого разрушительства, поскольку после прохождения некоторого уровня устойчивости восстановление разрушенной природы оказывается несоизмеримо дороже или невозможно (из-за потери биологического разнообразия). В этом случае принцип невмешательства означает рассмотрение природы как чёрного или полупрозрачного ящика.

Для представления планетарного состояния получило распространение среды или своего рода пространстве для человеческой деятельности (которое начинается сразу же как завершается информационное и инструментальное единеньейство человечества как гиперсубъекта) при расширении общественно-хозяйственной статистики до «природного капитала», тогда как для моделирования применяются планетарные модели, в которых используются предпосылки о состоянии среды, физических процессов, а также и о человеческой деятельности. Однако в этом случае с одной стороны мы имеем дело с физическими средами, такими как атмосферная, водная, а также и добычи полезных ископаемых, отчасти производства энергии, а с другой стороны — с общественными состояниями, которые выглядят весьма неоднозначно и к пониманию происходящих процессов в которых мы только приближаемся, в том числе через попытки создания «отчётов об общественной погоде». В итоге же представлять общественные явления в подобном физическом балансе представляется неплодотворым, хотя в какой-то мере у человечества нет другого выхода, кроме как предусматривать несколько сценариев изменения населения и преобразования городов на 50-100 лет вперёд при всей условности таких сценариев (приоткрыв тем самым завесу чёрного ящика или представив себе, множество вариантов того как выглядит «прозрачность»).

Тем не менее, в последнее время были установлены точки соприкосновения, связанные с определением устойчивости через разнообразие и неоднородность, что может оцениваться через структурные соотношения как в отношении культурных и смысловых полей, так и биологических. На самом деле попытка описания природного капитала в качестве физической модели выглядит в этом смысле как попытка описать общественное здоровье через сумму накопленных в организме углеводов, белков и жиров и сумму ежедневного прихода и расхода этих элементов, что конечно не приближает нас к прозрачности системы, а скорее создаёт иллюзию прозрачности. Плодотворнее было бы представить и обмен «идеями» и обмен питательными элементами (который нагружен символическими определениями) и обмен внутри и между биогеоценозами исходя из укоренившегося разнообразия и относительной устойчивости соответствующих пространств. Требуемые «нормы» созидательного разрушения поэтому не так просто установить, особенно в международном пространстве, если до сих пор человечество не смогло эффективно урегулировать правоприменение в отношении лесных или рыбных запасов. Но тем не менее искусственные волны спада, замедления стали почти повседневной практикой финансовых и хозяйственных ведомств, что оценивается опосредованно через транспортные и энергетические системы, но реже — через культурные и информационные потоки, хотя сами перемещения непосредственно с ними связаны.

Тропы и дороги в этом смысле открывают единое археологическое пространство для моделирования планетарного баланса, который тем не менее будет лишён представления о «запасе» капитала. Регулирование в этом смысле применяется не к самому запасу, а к каждому передвигающемуся, будь то перемещающийся по лесу или морю. Перемещение как накопление культуры в общественной информации¹ выходит за рамки единства понимания в том смысле, что каждый пройденный путь оказывается понятым как взаимодействие идущим, а все другие понимания — это отражения, с которых и начинается культурное накопление и разнообразие. Поэтому чтобы приблизиться к пониманию культуры можно попытаться установить точки сбора информации на ключевых участках пути. Если это не означает и повсеместную слежку (а это не означает, потому что с появлением машинного обучения отбор может производиться действительно обезличенно в том смысле, что весь цикл обработки проходит без непосредственного участия людей), то требует устанавления отдельных точек и нового понимания разграниченности планетарных пространств (ограничения могут не вводиться в тех областях, которые не находятся под угрозой по принципу заповедных областей, но на сегодня уже большую часть планеты следует превратить в заповедник, как и большую часть домашних пространств в музей, хотя и с разными уровнями защиты).

Человечество представляло, что структура власти может стать ночным сторожем, а теперь оно может мечтать, что этим сторожем станет технология, но уже в отношении всего планетарного единеньейства, однако в действительности эта технология должна следить не за обществом и не за природой, а за теми элементами, где происходят пересечения, которые по большей части можно считать дорожной сетью (если приравнять к ним с некоторой условностью также дымовые трубы как место пересечения с воздушным природным путём).

Здесь мы не сможем сложить несколько дробей, но мы сможем описать динамику соотношений дискурса и экскурса, а также соответствие укоренившегося габитуса людей и преобразуемых ландшафтов. В этом смысле «габитус» уже распространился через пути естественные и искусственные почти на все планетарные уголки и можно говорить о планетарном габитусе, который проявляется в общественном и природном смысле через отдельные пути перемещения. Но собственно готовность к труду выходит за пределы вкусов и привычке и даже противостоит самой сущности продолжения движения. Собственно связь с природными областями можно считать основной общественной и хозяйственной проблемой современности, проблемой, к которой традиционные методы оказались не приспособлены и которую часто пытаются усложнять, вводя площадные и объёмные ограничения, либо устанавливая точки отображения именно на границе власти, которая уже была создана как государственная, без понимания структуры сети, на которую они накладываются.

Познание доступа

Если эпистемология стремится приблизиться к общему пониманию действительности как в отношении природы, так и общества, то это соединение может быть прослежено в случае с дорогой. Вся совокупность пройденных человечеством дорог и троп и образует ту разрастающуюся сферу пути, которая складывается в познание. Если в этой области есть значительная доля мыслительных и лабораторных экспериментов (в которых тем не менее довольно существенное место принадлежит дорогам, пройденным нашими близкими и дальними сородичами — от мышей до муравьёв), то всё равно останется самая существенная часть опыта — а именно опыта жизни в обществе, который складывается на дорогах и их пересечённостях, а кроме того и опыта постижения природы, когда дорога пересекает или подчиняет себе пространство (которое части следующих дорогой может казаться окружающим, но которое объединяется с дорогой). Таким образом, мы можем постигать эпистемологические основания через рассмотрение того, как возникает понимание и осмысление направленного движения человечества через приобщение к движению физическому: «Интерес эпистемолога в таких ситуациях состоит в том, чтобы пролить свет на то, почему такое понимание должно иметь важное значение в жизни человека, показав, что в включается в такое понимание»[Уинч, 1996, с. 17]. Я хочу сказать, что обществоведение в этом смысле и представляет собой одновременно и практическую и теоретическую археологию дорог, когда мы рассматриваем примеры действительных путей в рамках истории их формирования и поддержания. И далее мы постигаем историю не как простое наслоение или объяснение прошлого, а через понимание исторического значения каждого сделанного в общественных и природных пространствах шага. Питер Уинч в процитированном месте приводит пример соотношения времени и расписания с железной дорогой, и в этой связи важно подчеркнуть, что сама культурная и эстетическая установка также определяется через следование расписанию, например, в том, насколько точно выполняется график движения, а также в том, как соотнесено расписание и механика движения с общественными представлениями об удобстве и организованности, как выстроено внутреннее расписание, какую роль мы отводим самой разграниченности даже находясь дома или на отдыхе (что выходит на поверхность там, где мы переключаемся между общественными и семейными услугами, такими как загородный отдых, ночлег, баня). Можно утверждать, что с появлением информационных средств и устройств мы переходим в эпоху гиперразметки по сравнению с той размеченностью, которая была установлена в эпоху часов и расписаний.

Упорядоченные структуры опираются на переключения или соединения, которые определяются через точки переключения способов движения — остановки и сами двери транспортных средств. Что касается дверей и окон, то Поль Вирильо вслед за Ва́льтером Бе́ньямином отмечает, что само построение, архитектура города определялись в сущности путём — а именно элементом переключения путей, который он обозначает «дверьми», «воротами», «мостами», а также фигурально «порогом», а понятийно «протоколом физического доступа»[Virilio, Moshenberg, 2012, с. 135]. Идея Поля Вирильо тогда состоит в том, что с приходом информационных средств вся архитектурная, а для наших целей и путевая, эстетика разрушается, или перестраивается по новому порядку одного корневого элемента — экрана или окна. И в этой неэквивалентной подстановке действительно меняется многое, что противоречит как энтузиазму системного мышления с его верой в целевую и рациональную определённость общественных действователей[Левенчук, 2024], так и теории информационной культурологии с её верой в различные уровни организации материи[Колин, Урсул, 2015]. Если человечество становится разрушительным элементом для планетарной устойчивости, то в сущности ему нельзя приписывать ни системной, ни информационно-культурной функции за исключением той самой творческой (но не ясно насколько созидательной) разрушительности. Построенная на принципе количества переключателей дорожная сеть тем самым может превращаться в город так же как генетически человечество вырастало из изменяющихся природных условий. Попытка же применить рациональный и целевой, культурный метод наоборот — сверху вниз не может увенчаться успехом, если только его не определять как преобладание или доминирование, оборачивающиеся каждый раз не только хозяйственной, но и общественной неэффективностью, как бы мы её ни измеряли.

Люди вкладывают время и силы в перемещение и это создаёт в их сознании некоторое ценностное представление об элементах и средах, ради которых они собственно перемещаются, поскольку на концах функционального перемещения происходит переключение к нефункциональному значению, такому как работа, дом, общественное и культурное учреждение. И это окончание представляет особым образом структурированным продолжением пути. Поэтому учитывая также множественность проходимых мыслительно путей мы могли бы сложить и объединить их усилия и достижения как часть труда и соответствующей объекто-среды, но это не учитывало бы самого общественного выражения перемещения, которое не всегда будет определяться по остаточному принципу. Но допустим часть времени на перемещение до культурных «объектов» ( а в действительности средоточий путей) будет представляться для зрителей, наблюдателей как символическая дробь, имеющая некоторое положительное выражение, тогда как для действователей как прямых участников представления (хотя эта грань может размываться) она может быть отрицательной в смысле вложения труда и неопределённой в смысле творчества (и лишь для немногих становящейся бесконечно ценной), поэтому общее выражение ценности хотя мы можем записать в виде выражения, будет подвержена вероятностным оценкам в гораздо большей степени, чем разница доходного и расходного подхода при расчёте ВВП:

Накопленное общественное движение = Ц(личные пути) + Ц(общепроизводственные пути)+ Ц (общественные пути) + Ц (общепланетарные пути), где

Ц — это функция ценности исходя из некоторой этической (метаэтической) и эстетической установки.

Функция справедливости применяется в этом смысле как взаимное распределение и возможность применения функции ценности в общественном смысле, поэтому её можно считать мета-функцией, в том числе и в отношении взаимных оценок того, кто трудится, а кто готов к труду, к прохождению путей. Общепроизводственные пути — это например грузовые перевозки, а также передача данных по защищённым путям передачи, и её следовательно современная статистика может определять лишь условно, хотя на межгосударственном уровне она в целом полупрозрачна.

В смысле затруднительности применения рациональности сверху на первый взгляд также не ясно, в чём состоит противоречие открытой сетевой архитектуры с информационным доступом по отношению к физическому доступу, организованному как топологическое пространственное переключение. Причина может состоять не в том, что принципиальным образом меняется природа способа путевого переключения, а в том, что переключение на уровне личного пространства, будь то экран телефона или телевизионного приёмника, представляет собой особый вид переключения, не сводящийся к общественной топологии и габитусу, такому как привычная устойчивость стены поселения или дома. В информационном пространстве люди сами склонны допускать общественные и государственные средства наблюдения в их жилища, а значит фактически и применять к личному пространству, до этого имеющего означенность самодостаточности и сохранения особой общности дара, средства путевого формального разграничения. Тем не менее, если это происходит, то люди должны быть готовы и к общепланетарной отвлечённости (или готовности оценивать как символическое, так и прагматическое значение отвлечено от эгоистических или фактически хозяйственное случайных рыночных значений), которая пока не везде обзавелась подходящими институтами, такими как непрерывная оценка уровня загрязнений и воздействий.

Если задуматься об однородности поля языковых, политических или рыночных оценок, то мы обнаружим немало аномалий, часто показывающих своего рода намеренную эксплуатацию символического, как это может иметь место с самим мифическим предвосхищением будущности нейросетевых построений. Но и привлекательность городов, в которых общаются на lingva franco не так проста, если представить сам язык в виде особого пути, выполняющего в функции общения лишь роль паромной переправы. Поэтому и транспортные системы, в которых цена перемещения одинакова по всему городу создают то же ощущение непрерывности, которое конечно во многом символически оправдано и которое так часто стремятся огородить в виде совокупности личного и общественного капитала, а может быть и капитала эстетического или культурного — эргономики и красоты скорости перемещения как и беглости языка. Если особого рода властные отношения здесь и могут быть определены в виде символической избыточности или злоупотребления культурой, то в конце концов эти превышения полномочий, права жизни и продолжения беседы всё же как естественны, так и ни коим образом не являются чем-то огораживаемым в виде «капитала» или по крайней мере е должны огораживаться, иначе это будет похоже на захват, эксплуатацию человеческого интеллекта там, где когда то процветала эксплуатация физического труда. И что касается рынков, то они отражают как прагматические расчёты, так и настроения и предчувствия, и они же отражают возможность злоупотребления символическим, которая видимо и образует импульс или момент, в котором и образуется «предпринимательский капитал», как существует и значение «модели дела».

Но существуют и другие исключения из непрерывности области определения габитуса, если мы захотели бы построить карту его элементов. Сама идея дома выступает скорее исключением из общественной культуры, где можно не следовать общественным расписаниям и не согласовывать с незнакомцами пути своего перемещения за исключением уровня шума в ночное время. В этом смысле дверь в личное жилище или хотя бы комнату — это как раз граница внутренней онтологии, которая нужна для отключения от внешней дорожной сети. Поэтому переход к идее согласования в части уровней выбросов как всеобщая концепция фундаментально разрушает представление о доме и превращает не планету в одноквартирный дом, а наоборот в однонаправленный путь, по которому все движутся с одной скоростью друг за другом — со скоростью наименее готового к изменениям, но бывает наоборот в новой самоссылочности ускоряя производство и внедрение использования возобновляемых источников энергии. Если «социальные отношения являются выражениями идеи о реальности»[Колин, Урсул, 2015], то дорога представляет собой хороший пример непосредственного отображения, а путь — существования этих отношений.

Карты габитуса

Основания археологии пути можно обнаружить в работах Пьера Бурьдё, который отмечая этот вопрос в качестве ключевой области исследования как для социологии, так и экономики: «… если существует всеобщее свойство, оно состоит в том, что действователи не обладают всеобщностью, поскольку их свойства, а в особенности их предпочтения и вкусы, являются производными от их размещения и перемещений в пределах общественного пространства, и значит [они также являются свойствами как] коллективной [так] и личной истории»[Bourdieu, 2010, с. 211]. Вопрос конечно состоит в том, каким значением будут обладать находки, обнаруженные на историческом пути, который к тому же расширяется до природного и который по определению исторического трансцендентального (габитуса) всегда находится по ту сторону действительности. Скрытую область истории в этом смысле можно сравнить с телом айсберга, скрытого под поверхностью общественного океана, скрытого так, что о размере можно только догадываться из-за разной плотности воды в случае отдельных действователей и сообществ, а также в силу влияния размещения и наложений объекто-сред, в том числе межкультурных наложений.

Может быть здесь требуется сохранять некоторую положительную установку движения как в спекулятивном реализме, попутно не забывая о множественной трактовке символического и практического как мы старались рассматривать этот вопрос скорее через сети справедливости, чем эгоистичности. И далее мы обнаруживаем в качестве свидетельств сами направления и дороги, этих молчаливых свидетелей, отстранённых частей общественной рыночной игры, то скрыавющейся в недрах мышления, то подобно тоннелю или эстакаде выходящих на территориальную, экранную или звуковую поверхность. Там где стремление к прагматике образует поле переключателей или властных ограниченностей, мы можем наблюдать или предполагать последствия накопления как мыслительной, так и пространственной уверенности. И на самом деле стремление к внутреннему искажению пространства можно связывать не столько с физическим временем, сколько с временем мыслимым и соответствующим властным напряжением там, где оно становится и межличностным и общественным и природно-планетарным. Таким образом, мы можем проводить археологические и инженерные изыскания исторического трансцендентального на области общественного движения, где физическое перемещение выступает наиболее прозрачной областью, относительно которой правда до настоящего времени статистика имеет условную значимость, пытаясь собирать именно физические данные, там где статистика электросетевая и информационная уже задаются вопросами связи поведения, мышления и распределения загруженности, потребности по времени суток и года.

Единственной областью, на которой наблюдается некоторая однородность в этом отношении являются пешие пути и их следы, которые мы можем увидеть на тепловых картах передвигающихся (если мысленно отнимем проезжающих, поскольку доля сознательного погружения в среднем будет меньшей, а для скоростных дорог и общественного транспорта и вовсе её можно считать почти нулевой). Хотя транспортные и информационные системы стремятся заменить крайний километр до потребителя на услуги доставки, но стремление к передвижению и к наблюдению «своей» местности продолжает конкуренцию, итоги которой пока что сложно предсказать, поскольку в этом отношении первоначальный энтузиазм может сменяться исторической ностальгией или переосмыслением общественного местного пространства как части пути, которая иначе может быть заменена простой идеологией парка в качестве детской площадки.

Поэтому нормативы культурного восприятия могут с одной стороны следовать за тепловыми информационными картами (которые между прочим остаются отчасти аналоговым и отчасти состоят из внутридомовых троп, передвижений по участкам и общественным, культурным пространствам), а с другой — из наблюдения за сельскими и внутриквартальными перемещениями (в этом смысле деревня рассматривалась как пешая целостность тоже отчасти исторически, т. к. часто поездки в деревнях или из деревни до поля становятся в значительной доле механизированными, там где раньше они могли быть пешими или гужевыми, но всё же в этом случае скорость остаётся меньшей и она может не перерастать в функциональную отчуждённость).

И если мы и не можем наблюдать габитус отдельного действователя, который как образ собственного лица и по аналогии образ лица общественного меняется медленно и у разных участников движения с разной скоростью (и для которого особыми средствами изменения скорости могут быть культурные преобразования или постоянная смена деятельности, и вообще любой набор условий, связанный с высокой нейропластичностью, которая сама как габитус одновременно является и следствием и основанием и физических и мыслительных состояний), то вместо этого у нас есть археологические наблюдения за общественной историей, что видно и исходя из тепловых и мыслительных карт, и из их изменений. Наблюдение продолжается в повседневной истории не столько через карты, сколько через прохождение местности, когда карты изменяются или составляется рассказ, история путешествия, что с одной стороны является другой возможностью, а именно личным внутренним картографированием, выносимым на обсуждение и дополнение сообщества, а с другой стороны что позволяет преобразовать тепловые карты перемещения в культурно-транспортные балансы, что мы затронем далее.

Так или иначе, значение отдельных путей (таких как от короля до хранителя печати) может быть несколько иной, чем других, поэтому общую карту областей составить сложно, но мы можем попытаться составить приблизительную схему преобладающих элементов, которые должны помещаться на подобную карту, начиная с предположительно наиболее значимых в современном обществе:

Таблица. Соотношения габитуса и пути²

Поскольку мы можем предполагать некоторое соответствие габитуса и путей, то рассматривая совокупность соответствующих путей, мы можем сделать выводы о габитусе в том числе и исходя из их загруженности. Причём некоторые свидетельства и наблюдения способны подтверждать соответствующее символическое значение, как например, высокую долю символического для частных домов, ради которых люди были готовы жертвовать несколькими часами в день на дорогу[Bourdieu, 2010]. Между тем и сами пути образуют часть габитуса и с другой стороны как мы рассматривали ранее элемент габитуса по сути состоит из набора путей, объединяющих сегодня физические, информационные и мыслительные перемещения (для дома это возможности и доступность внутренних и внешних маршрутов, тогда как одежда — то преломление пути глаз сторонних наблюдателей по телу как лично-общественному пространству и т.д.).

Планетарные пути

Однако, представив общественное поле через дорожную сеть, затруднительно определить как класс, так и капиталистический способ производства применительно к природному или иному «капиталу», которым тем более в условиях отстранённости от субъекта символически никто не владеет и не распоряжается, хотя все пользуются (в культурно-хозяйственном в большей степени, чем правовом смысле, что понятно через дорожное топологическое преобразование; также и «собственность как действительное, а не только формально-правовое отношение, то есть экономическое отношение, — это контроль средств производства»[Economakis, Papageorgiou, 2023]). Даже если мы примем наиболее распространённый способ приравнивания нейтрального послесовременного способа производства (капитализма без капиталистов) и природного производства через «экосистемные услуги», мы не избавимся от фундаментальной проблемы отсутствия владельца и потустороннего «природного класса». На самом деле таким «обесклассенным» классом должно стать всё человечество (там где в архаических обществах ими могли выступать племена и их объединения), приняв на себя ответственность и сделав конкретные шаги по направлению к будущему. На сегодня в отсутствие достаточной самоорганизации эту функцию контроля планетарных средств производства берут на себя политические и хозяйственные объединения, часто исходя скорее из действия дискурса планетарной повсеместности (глобализации). Но при этом возникает тот классовый разрыв, о котором говорил Карл Маркс, когда капиталист не участвует в производстве, хотя сама система стремится определить производство как вынесенное за рамки владения, но тем не менее стремящаяся определить природный, общественный и наконец собственно человеческий «капитал» (показательно опуская «культурный» капитал) как входящий в сферу ответственности капиталиста по крайней мере отчасти. Таким классом можно признать ту часть человечества, которая тем или иным способом не участвует в природном производстве (или просто не относит себя к защитникам природы), хотя эта формальная «буржуазия» безусловно не формирует классового сознания, но тем не менее это свойство растворяется в информационной функции планетарного габитуса гиперсубъекта, привыкающего к планетарной управляемости в рамках средоточенности общественной жизни в городах, связанных особого рода гиперпространством свободы и «порядка» под управлением дискурсивной логики.

В итоге же мы сталкиваемся с тем, что определение разграниченности как класса, так и капитала должно быть перенесено внутрь мыслительного процесса для каждого, но для кого-то это будет выглядеть навязанной функцией справедливости за то, что в принципе не было отражено в их представлениях, а для кого-то — принуждением к их собственным представлениям антропоцентризма, а для кого-то — естественным законом, унаследованным или усвоенным от архаических обществ или же из научных или околонаучных концепций. Это перенесение может быть необходимо по практическим соображениям, поскольку собственно природные элементы как средства планетарного производства существуют почти всегда независимо, по крайней мере до тех пор, пока каждый не начинает себя мыслить геоинженером. В этом смысле применение личных или групповых, классовых максим как всеобщего закона или же установление занавеса неведения выступают вариантами определения функции справедливости, которая всегда предпочтительнее инженерии сонесогласния участвующих групп. Как бы то ни было, это не означает необходимости представления людей о себе как о планетарной буржуазии (заботящейся теперь не о возвещении доступного жилья для рабочих, а удобных заповедников для остатков крупной фауны), хотя согласование функции справедливости не будет лёгким путём. Однако уже в том, что человек постулирует окружающую среду как нечто внешнее по отношению к его сознательной онтологии мира, означает то, что именно природная область (объекто-среда и путь), которую можно обозначать капиталом без капиталиста, оказывается в своей противопоставленности общественному действительным капиталом без производства, который тем не менее определяет человечество как класс присваивающей буржуазии, но происходит это видимо во многом из-за самой нацеленности и привычки думать экономическими категориями, даже если это применение не требуется.

Но всё не так просто с дорогой как следствием изначального и продолжающегося труда: она одновременно содержит и производительную и непроизводственную и природную составляющую. Отсюда мы не можем установить справедливость или производительность как соответствие скрытой культурной, символической составляющей и властно-хозяйственного поля прагматики. Её проложенность через природное и общественное пространство означает неотъемлемую причастность эксплуатации в той или иной форме: само движение есть уже эксплуатация, поскольку это потребление общественного и природного строительного и построительного «труда» даже без сознательного вовлечения в оценку справедливости его распределения, пользование атмосферными и всеми вытесненными «ресурсами», которые есть фактическое воссоздание самой природы (но всегда в подчинении инженерному замыслу как особой форме гиперрациональности, накладываемой как на человеческое мышление, так и на планетарную среду в целом), в которое вписаны пути и которые должны становиться одновременно и частью «производства». Так, дорога может использоваться и для пространственной инженерии (геоинженерии) и для биоинженерии, изменяя соответствующие поля и тропы действительности, и новая дорожная объекто-среда становится некоторым препятствием стихийным бедствиям (например, через управление реками), а с другой стороны и в самом отрицательном воздействии на природу, например, через лесные пожары проявляется и положительный вклад. Так по сути дорога становится частью среды, становясь в её нечеловеческих понятиях скорее вогнотостью опасности и выпуклостью преимуществ, но лишь до той степени, в которой она полагается явно или неявно как геоинженерный проект (по аналогии с тем, как это происходит и с наложением рациональности на общественные отношения со стороны экономического дискурса). Наконец, через встроенность путей в природу человечество в конечном счёте может считать приемлемым достижение биологической планетарной устойчивости таким образом, что пути могут выступать той областью, которая как постоянный незаживающий шрам используется для непрерывного наблюдения и управления планетарной объекто-средой, но старается сделать воздействие и вмешательство наименьшим, предварительно составив природный «транспортный» баланс, который был бы по крайней мере схемой воздействий, осуществляемых со стороны транспортных и общественных систем и который мог бы моделировать применение совместных путей, как это происходит с реками, а ранее ветрами и морскими течениями.

И хотя пока человечество далеко от достижения этой цели, но по недавним оценкам прогнозное повышение температуры к концу XXI в. всё же снизилась до 2,5° C. Приостановка 6 массового вымирания может стать ещё одним важным шагом на этом пути природного производства, хотя для этого потребуется более серьёзное изменение габитуса, чем связанное с солнечной и ветряной энергетикой (хотя «изменение габитуса» как исторического трансцендентального само по себе и невозможно, речь идёт об изменении его приращения, хотя возможно и изменение отношения к прошлому). В конечном счёте с точки зрения определения природного «капитала» нет большой разницы в том, находятся ли люди на стороне пространственной инженерии или на позициях невмешательства в естественную организацию. Однако при смещении внимания с природных объектов на её самодостаточность сознание «собственника» может быть преобразовано в представление о прохождении планетарного экскурса как посетителя или гостя через определение тропы перемещения и мышления.

***

Что касается вычисления значений функций ценности, то действительно экономика опирается на некоторое представление о сравнительной эквивалентности возможностей, позволяющих принимать решения. Однако в действительности это требует подчинения властному полю хозяйственной власти, в котором определены соотношения вложения и отдачи, что в культурном и символическом смысле с другой стороны выглядит как абсурд неопределённости или опровержение дара. Вместо этого если мы не можем и не должны определять скажем человеческий капитал как силу «вычислительных мощностей», то по крайней мере мы можем ссылаться на силу путевых и общественных связей. Сложнее обстоит вопрос с оценкой природной объекто-среды. Оценка национального богатства как дисконтированная (в соответствии с актуарными и иными подобными расчётами для общества) соответствует оценке по себестоимости[Ришар, 2000, с. 104], однако это не так для природных богатств, ценность которых как значимая для человечества должна рассматриваться всегда как более низкая, чем их внутренняя ценность самих по себе. На самом деле при оценке богатства применяется некоторый метод «условного пути», такого как способность лесов обеспечивать потребности общества по разным параметрам или же возможность их превращения в деловую древесину, равно как и отказ от вырубки. Но эти подходы фактически рассматривают только часть из путей, а именно не учитывают собственно природных внутренних путей, как оторванных от потребностей человечества. Если мы просто определим ценность природы через необходимость сохранения её устойчивости, то этого будет достаточно для обоснования сохранения неприкосновенности природы, какового бы ни было значение оценки расходов на поддержания устойчивости. Таким образом, оценка природного и других видов капитала не нужна «сама по себе», но она может быть ограничена оценкой путей поддержания устойчивости соответствующих систем, путей избежания неблагоприятных действий.

Ранее мы рассмотрели возможность признания природного капитала в качестве основополагающей категории как социологии, так и экономики. Однако с перенесением человеческой ответственности на природу (или с возвратом к архаической ответственности) придётся перенести и основополагающее общественное противоречие хозяйственного и культурного капитала. В действительности то, чем архаические общества расплачивались за дары, было областью культурного (символического) производства. Но как мы рассмотрели, олицетворение природы не требуется для общественно-хозяйственной оптимизации, символическое производство планетарного пространства может заменяться данностью символического отображения путей, дополненных где необходимо оценками планетарной устойчивости.

Мы можем продолжать мечтать, представляя деятельность как природный труд и действовать в соответствии с установлением некоторого взаимодействия с природой, когда природная среда и человеческая объекто-среда пересекаются, и тем самым избавляться от предвзятости отношения к природе как эксплуатируемой. В этом случае мы возвращаемся к точке, с которой когда-то начался человеческий путь извлечения из природы и материала и мысли, точки, которую мы должны осознавать по-новому, как после-эксплуатацию, принося дары символически, но оценивая их семантически в контексте общепланетарной справедливости. Таким образом, человечество оформляется в класс без класса, создающий некапитал для необщества. У него может остаться вопрос о том, нужно ли представлять природу через ответственных действователей, но и они могут быть представлены скорее как особого рода недействователи, впрочем можно сказать, что природные пути изменяются медленнее, но и человечеству следует определить свою недейственность через археологический горизонт тысячелетий.

Определение оценки путевого габитуса

Сколько часов в сутки мы находимся в движении? Почему изменяется всё наше существо, как только мы занимаемся исследованием нового перемещения? Мы выходим из пространства автоматизмов, габитуса, в котором мы чувствуем себя «как дома», ведь дом — это и есть первичная транспортная система. Прямой и непосредственный путь за её пределы заставляет нас столкнуться и со стрессом и с метапознанием и в этом смысле каждый путь новый. От этого тем загадочнее внутренние структуры мышления, которые приоткрываются во сне и которые построены на непрерывно изменяющейся и достраиваемой истории.

Путь не является сам по себе привычкой и образом жизни, тем более, что человеку привычно находиться одновременно в 3-4 состояниях пространственного мышления одновременно: например, ехать в поезде, идти по вагону, слушать музыку и размышлять о предстоящих пространственных планах на день. «Человека» здесь к тому же нужно указывать в кавычки, поскольку само мышление предполагает раздёлённость на можество зеркал[Курпатов, 2022], а правая и левая половины мозга оказываются соединёнными лишь относительно[Сапольски, 2023]. Возможно, что именно в этой множественности путей и состоит уникальность человеческого мышления. В этом смысле если однонаправленное массовое вещание хотя и открыло новый путь, но не предоставило двусторонней направленности отражения и взаимодействия, создавало действительную угрозу утрате коренной связанности с планетарной сетью, то информационные сети способны вернуть путевой габитус на путь многомерного топологического построительства. Но это может произойти только в случае особого использования возможностей управления культурным символизмом, который должен опираться на происходительные основания системной культурной инженерии. Без подобной взаимодополнительности с одной стороны не получится управлять сложностью, а с другой стороны — не будут учтены коренные планетарные основания (пределы).

Поэтому мы можем представить расчёт долей времени в дороге как косвенное отображение значимости путей, их наложений и пересечений (и тем самым определив символическое и стоимостное выражение самого движения), но в конечном счёте основополагающий символизм движения останется в самой длительности и выпуклости, проявляющейся и как приращение и как вписанность в информационное взаимодействие, в планетарное, транспортное, мыслительное пространства.

Что касается в принципе понятия определения информационных наук, то помимо книговедения и документоведения к ним следует отнести и топологию, архитектуру и часть культурологии, психологии и социологии, занимающихся вопросами накопления и представления мыслительной информации, поскольку иначе информация будет сведена к иерархической семантике. И здесь обнаруживается, что с одной стороны информация не сводится к знаковой, но должна быть расширена до всей внутренней и внешней мыслительной области, в которой накапливаются символьные, образные, эмоциональные и иные элементы габитуса (окруженции), а с другой стороны — информация может характеризоваться не только упорядоченностью или разнообразием, но и быть неопределённой. К тому же, если в качестве формального критерия информатики использовать определённость носителя[Колин, Урсул, 2015, с. 32], то пространственный природный и дорожный носитель окажется действительно вездесущим.

Чем определяется общественная топология? Кому-то кажется, что это возможность построения маршрута или переключения каналов, кому-то — строительством физических и мыслительных дорог, кому-то — установлением элементов переключения в виде порядка доступа к элементам капитала. Мне представляется последнее наиболее близким к действительности, но доступ происходит обычно не к какому-то объекту или «капиталу», не к символическому запасу, а к самой возможности перемещения. Временное владение или аренда (рента) в этом смысле похожа на доступ к некоему отрезку перемещения в физической или символической среде. Заборы и элементы охраны перегораживают пути подхода, а не сами по себе отдельные объекты, образуя скорее мембраны и режимы прохождения, определяющие то, какие действователи могут продолжать свои перемещения в области объектов. При этом информационная среда определяет обратную логику владения самим путём человеческого мышления, называемым вниманием, когда задачей ставится продолжение и повторение просмотра также как на рынке — повторная покупка или пользование товаром.

Когда-то люди сами решали (хотя это «решение» могло быть специфической складкой изменённого сознания жреца), что данная местность подходит для жизни, охоты и сбора урожая и поэтому дороги возникали и как осознанное повторение пользования средой и как ощущение сопричастности и символизма. Рыночный и общественный символизм повторяемости перемещений и просмотров часто также играет значение, но предпосылки габитуса поменялись коренным образом, в рыночных и околорыночных пространствах больше нет дара как такового, вместо него видится расчёт подозрений и выгод. Представляя жизнь как услугу архитекторы хозяйственного и правового пространств здесь предполагают ,что они могут достичь с помощью этих отрезков нового уровня организации деятельности или по крайней мере обеспечить некоторый метод управления действительностью, тогда как множество действователей проложат лучшие пути, отсекут ненужное и найдут наиболее эффективные пути, которые затем останется лишь замостить плиткой, превратив тропу в дорожку. И человек, группа, сообщество как гражданские действователи в этом смысле получают право ренты собственной жизни и только поэтому могут распоряжаться направлением вектора мышления, однако при прохождении пути они находятся перед выбором из привычности и символизма по сравнению с переосмыслением, где свернуть порой так же трудно как отказаться от привычной дорожной скорости, а тем более — самой дорожной сети.

И поскольку чаще всего символизм связывается с привычностью, с неосознанным габитусом, то когда возникает предпочтение желаемого уровня цен и проводится внутренний расчёт стоимости денег или универсального переключения между площадками по сравнению с самой символической оценкой дара, скидки или признания некоторого уровня привязанности, эти иллюзорные нарушения в общественных полях накладываются на иллюзорность ограничено рациональной стоимостной оценки. Информационные площадки поэтому создают свои среды обитания, определяя способы переключения путей и даже внутренние правовые и хозяйственные подсистемы, так что информационный габитус связывается с новым информационным образом жизни, противоречащим старой разграниченности доступа, в которой привязанность связывалась по крайней мере с физической абстракцией торгового зала выстроенного в виде прагматичного склада под завораживающей символизмом вывеской. Физическая тележка как рыночные торговые ряды сохраняли связь собственно с физическими измерениями пути и конечный момент покупки означал всегда как завершённость, так и начало пути, которое теперь несмотря на необходимость встречи с живым доставщиком становится более абстрактным действованием доставки как функции, так же как из корзины могут пропадать товары или даже цены могут меняться после нажатия кнопки «оплатить». И эта функция переходит в информационное пространство, представляя товары и услуги в виде абстракции описания как магический символ, а не как даже технический предмет, прошедший все проверки, снабжённый инструкцией и паспортом.

Также и сетевой рассказ, изображение, движущиеся картинки наконец находятся в поле замещающего мышление габитуса, где информация вопреки информационной культурологии становится замещающим действительность мусором. Конечно, можно связывать это с истоками капитализма и кризисами перепроизводства, природу которых остаётся отчасти загадочной, поскольку исходит видимо из личной склонности к искажению понятия выгоды во времени и ограниченной рациональности участников как производства, так и потребления. Как бы то ни было, но складывающаяся информационная путевая картина часто скорее искажает действительность, но всё же открывает ограниченное пространства для ростков в будущее, например, через установление периодических отключений от самих площадок и сетей, а с другой стороны — через появление ниш для благ, заявляющих о приверженности некоторому иному пути, чем путь массового перепроизводства и перепотребления.

Таким образом, цены проявляют свою иллюзорность, которая становится очевидной в информационных пространствах, выявляющих колебания в несколько раз, до этого бывшие скрытыми за иллюстрированными списками цен как новой формой сделоготовки. И люди приближаются к разоблачению мифологемы «справедливости», что способно сделать их жизнь менее определённой, либо вызывать хозяйственное безразличие, даже если оно должно уменьшать их оценку благосостояния. Раньше оценки справедливости могли опираться на сопоставление с соплеменниками, трудящимися, а также на поведение по отношению к окружающему пространству и пространству перемещения, причём оценки обладали некоторой символической нелинейностью обратно пропорциональной закону восприятия отличий (то есть небольшая разница в благосостоянии, в стоимости и качестве применяемых средств могла отображаться как разница в несколько раз). Если же стоимостная оценка переходит в измерение планетарного воздействия, то как прагматика, так и символизм прошлого подлежат пересмотру, который можно осуществить через понимание нового путевого габитуса.

***

Чтобы построить оценку путевого габитуса мы можем воспользоваться пониманием соответствующего символического пути, который с ней связан. Традиционные символические пути могут быть прослежены в соответствии с классификацией таблицы «Соотношения габитуса и пути», где мы предположили наибольшую символическую оценку у преобладающих элементов (верхняя часть таблицы), хотя эти же пути могут быть прослежены и с точки зрения возрастной психологии, когда ребёнок познаёт символизм перемещения сначала в пределах дома и около него, а потом особый государственный символизм вторгается с расписанием и распорядком перемещения до школы и внутри школы. В целом символический пересмотр может происходить непрерывно, особенно через сферу культуры, хотя и одежда и вычислители приобретают особую путевую эстетику постоянного изменения. Планетарный пересмотр заключается тогда в обновлённом понимании связанности перемещений не только в смысле транспортного баланса ресурсы-выбросы, но и собственно символизма антропоцентризма или эгоизма, который до этого мог играть особую функцию. Так дом из символа самодостаточности превращается в функцию бережливости и экономии, а одежда заменяет эстетику экспроприации кожи и меха животных на абстракцию мембраны и пены.

Часть оценок сегодня связана с информационным перемещением, которое по сути замещает собой внешнее познание мира познанием его через экранное электронное взаимодействие. Такое взаимодействие или отображение часто оказывается более ярким, чем прошлый опыт: здесь можно увидеть самые дальние уголки планеты и самых редкие виды животных, можно опуститься на дно океана или отправиться в космос, можно проверить свои силы в схватках с роботами и даже «живыми» противниками, одевшими маску. Насколько мы можем расценивать этот путь важным, если это некоторая виртуальная эпистемология, под которой больше нет потребности в и в онтологии и в генеалогии движения? Это пространство похоже на замену человеческого путешествия по миру на машинно обученные транспортные средства, которые уже с 2026 года могут начать обходиться дешевле человеческих ступальцев даже в хозяйственном поле[Роботы вместо мигрантов: «Яндекс» запустил в Петербурге доставку роверами, 2025].

Вопрос же состоит не в самом сопоставлении или вытеснении перемещения и работы, а в мыслительной проблеме замещения габитуса и чувств и в значении прохождения путей роботами — могут ли например, роботы помочь улучшить наблюдение за природой и стать дополнением мышления людей? Наверное для этого мыслительные процессы внутри и вне общества должны качественно улучшиться. Хотя не исключено улучшение и через обинформативание, например, если очки дополненной действительности покажут проблемы и угрозы для устойчивости, оценят производимую деятельностью. Но действительно ли на это кто-то будет смотреть, если до сих пор этого не происходит (может быть за исключением советов по собственному здоровью в связи с использованием часов). В любом случае, каждый постепенно превращается в наблюдателя за множеством устройств, тогда как параметры жилища или средств перемещения управляются местными погодными системами.

Что касается новых областей общественного сотворчества без авторства, то они выглядят пока как весьма уязвимые. Отзывы и отдельные высказывания по поводу товаров представляются как условный и непроверяемый довесок к власти площадок. Техническая поддержка должна видеться как действительное новое пространство интеллектуального экскурса и обсуждения, способное предоставлять данные и прямые включения с заводов для непосредственного управления покупателями условий труда, а вместо этого она превращается в функциональное средство затыкания ушей и замалчивания жалоб, перерождаясь в ухудшенную версию агитации и идеологии.

Список упомянутых источников

1. Колин К. К., Урсул А. Д. Информация и культура. Введение в информационную культурологию. : Стратегические приоритеты, 2015.

2. Курпатов А. Машина мышления. : Litres, 2022.

3. Левенчук А. Системное мышление 2024. , 2024.

4. Ришар Ж. Бухгалтерский учет: теория и практика // М Финансы И Статистика. 2000. Т. 7.

5. Сапольски Р. Кто мы такие? Гены, наше тело, общество. : Альпина нон-фикшн, 2023.

6. Уинч П. Идея социальной науки и ее отношение к философии // М Русское Феноменологическое Общество. 1996. Т. 107.

7. Bourdieu P. The social structures of the economy. Cambridge: Polity, 2010. Вып. Reprinted. 263 с.

8. Economakis G., Papageorgiou T. Marxist Political Economy and Bourdieu: Economic and Cultural Capital, Classes and State. London: Routledge, 2023. Вып. 1.

9. Virilio P., Moshenberg D. The lost dimension. Los Angeles, CA: Semiotext(e), 2012. 191 с.

10. Роботы вместо мигрантов: «Яндекс» запустил в Петербурге доставку роверами [Электронный ресурс]. URL: https://www.spb.vedomosti.ru/technology/articles/2025/11/24/1157425-yandeks-dostavku-roverami (дата обращения: 29.11.2025).

Примечания