Онтопостроение превращает каждое мгновение в бесконечную созидательную деятельность, собирающую из обломков нашего мышления ростки будущего, но если оно не существует или если оно неопределённо, она отрицает саму себя и превращает развитие в дискурс зацикленности, безвременной и безрассудной осмотрительности. Как будто идёшь по лесу и чувствуешь, что путь прокладывался не первопроходцами, а теми, кто привык ходить и для тех, кто не чувствует всего леса, а хочет остаться на одной тропе, где надёжнее и провереннее. Но тропа или дорога могут быть просто ускорителями, просто созидать проращивание с тем, чтобы ощущение бытия было самоподдерживающимся, чтобы была возможность как раз не закругляться на одном и том же, хотя и находить себя растворённым в этих шагах, словно в движениях ценового механизма, который при одновременной обработке должен создать идеальный хозяйственный и прагматический образ, образ дискурсивного увеличения цены, как расширения общественной мысли, который тем не менее никто не видит за пределами монолектической науки.

Монолектика здесь определяет свою несущую безвыходность как поиск переосмысливания в пустой конструкции в той форме, которая не оправдывает себя как коробка чистого мышления, как усреднённые знаменатели, которые никто не знает каким образом выстроены, кроме того что они заданы этим стремлением дискурса к свободе и к проведению мыслительной деятельности, как вытесняющие всё из себя. И как которое перестаёт быть словом, даже если оно более словесно и литературно, но оставляет только эту безвыходность тревожную безмятежность переосмысливание и перепрохождения как перестроение каждое мгновение этого нагромождения элементов, которые норовят схлопнуться, поэтому требуется ускоряющееся построение, эти бесконечные гонки конструкции, которая называется наукой как новой формой монолектики.

И так она перестраивает каждое мгновение и переопределяет сам дискурс, чтобы он мог продолжаться всё в новых информационных формах всё вращающихся рамках, которые тем не менее заданы этим усреднённым человеком, которого не существует, но который как призрак обнаруживает сам себя в метафоре власти. Как граница зоны или ворота на пути это устремление выступает в своей монолектичности и как вычисленное сознание отправленное куда-то в Сибирь или на каторгу, оно тем временем уже выходит за рамки человечности, но разве теряет она человечность внутри, может быть она обретает более широкое представление о том всё-таки, что такое человек. Вместе с тем, если это конструкция, то это распределительный предмет и обезличенный знак, знак без значения, знак противоположности. Это и есть новый вид монолектики, которая лишена математической сложности, потому что она больше не возвращается куда-то в центр и не имеет тем самым нуля, какого-то общего места, здесь больше не осталось того, что было обещано. Лишь бесконечный кризис и шумящий ветер прокладывает путь в будущее, которое всё ещё туманно. Но путь один где-то через перевалы и снега, по которому идёт обезличенный человек или может быть летит призрак поезда словно ветер под порывом бури, в воспоминаниях всех тех, кто шёл раньше и кто продолжал путь или как исследователь или как выживающий, как вытесненный за рамки привычности, прошлой своей человечности, либо как обретающий смысл своей принадлежности новому человечеству. Хотя часто само определение нового человечества выковывалось и размежевалось именно на осколках тех направлений, на которые распространялась власть и в которых она видела материальную опору, опору. которая оказывается часто слишком недолговечной. Однако и сегодня создавая информационные, сетевые, вычислительные  пространства люди по-видимому стремятся ухватиться за их материальность и предоставляемое ими ощущение самосбывающегося онтопостроения.

Но иллюзорное бытие распространяет себя и на мышление в целом, однако как только информационный или агитационный уровень перестаёт быть достаточно действительным, то мы отталкиваемся от его обнаруженной бесчеловечности. Может быть чтобы ощутить себя вновь идущими людьми, вновь думающими об исследовании, либо чтобы остановиться и разубедиться в том, что мы больше не ощущаем чар дискурса. И тогда мы переходим к древнезнанию сделанных шагов, обнаруживая архипелаги островов там, где слова собираются не как осколки, а как обрывки путей. И гиперсубъет может быть соткан из таких обрывков мышления, по которым он колеблется от точки до точки, тогда как мы всё ещё хотим увидеть монолектическое единство мышления.

Гиперсубъект тем временем видит себя как воздвигающий своё онтопостроение на основе псевдобытия на основе симулятора разорванных значений обрывков дискурсивной практики, лишённых всякой нацеленности благодаря своей конструктивности, этого бессмысленного построения всего и вся как очередной метафоре власти. Метафоре, скрытой в самом коренном построительстве, в мифологеме счастья в действительности связанного со средоточением потоков как благ, так и способов строить этот дискурс, от которого так сложно избавиться и не превратиться в бессвязность. И даже если здесь больше нет действительного подчинения, принуждения, если всё что вытеснено не может быть помещено обратно, если все думают что любая сила слишком мягкая пока она не превращается в безвыходность, если это конструкция держится на глиняных ногах, то не та ли это глина, из которой был создан человек? В своей монолектичности он подвергается деконструкции/ распостроению как стремлению к новой онтологии без логики и без бытия, без прошлого и без настоящего, но теперь он столь же древний, как и действительно недействительный в свёрнутом построении, в таком же древнем и доверенном как полет мысли над дискурсом, как молчание жизни над экскурсом.

Монолектика в поиске человечности переживает и переживёт утрату человека, ведь под человечностью она могла понимать наложение образов, этих лиц, которые создавали или не создавали гиперсубъекта, теперь не важно, если мы теперь мыслим по-новому одновременно и довременно, хотя и совсем не древне.