В политическом дискурсе получило распространение рассуждение о напряжённом уравновешенном противостоянии в смысле перехода к двухполюсности, когда эта двухчастная структура получает относительную устойчивость исходя из того, что выход из равновесия означает повышение ставок и неблагоприятные последствия для внутреннего состояния систем. Конечно при этом возникают особые режимы уравновешивания противоборствующих сторон, такие как ограниченность редкоземельных металлов или же видов доступной электроники. Вообще двухчастные структуры и модели получили довольно широкое распространение как в политике, так и в жизненных пространствах. Если сравнить это положение с мышлением человека, то там однако обнаружится множественность зеркал, поэтому попытка выделить правую и левую половины мозга довольно условны. Равновесие тем не менее достигается очевидно путём некоторого взаимного сдерживания, тоже своеобразного стремления к выживанию нескольких систем, внезапно оказавшихся связанными. Разделение же по плоскости кора и "подкорка", передних и задних отделов может иметь несколько иные способы уравновешивания, сдерживания, часто линейного или путевого выделения интересов, либо же их подавления. В принципе здесь мы сталкиваемся и с идеей подавления как универсального способа управления в её противопоставленности некоторому чередованию отрезков в равновесии противоположностей.

Но когда мы рассматриваем мировую систему как обиталище для гиперсубъектности, то сталкиваемся с гораздо более разнообразным набором неуравновешенностей и возможностей для подавления или отсечения, либо проявления незначительности. Поэтому как диалектика так и монолектика / мультилектика могут выступать возможными способами решения, однако зачастую диалектика в образе некоторой игры кажется сегодня многим наиболее очевидной моделью. В действительности если политики получают некоторый "кредит доверия", то в качестве залога не всегда выступает человеческая (планетарная) жизнь и соответствующий инстинкт выживания. Доверие как запаса может накапливаться просто так или как культурный код, исходя из простой привычки, дружелюбности, которая тем не менее может быть обманчивой, как она бывает обманчива внутри каждой из личностей, которая в какой-то момент внезапно может выходить из равновесия.

Вопросы выживания конечно беспокоят всех, но противоречие возникает во внутренней упорядоченности жизни, которая может исходить из наложения общественного, личного и планетарного интереса, либо отказа от заинтересованности. Такова форма и цена уравновешивания, таков и аргумент, который порождает дискурс в его разделяющей властной функции. Жизнь, рождающая подчинение жизни, выживание или жертва личности ради общего блага - таковы  истоки зарождения мышления и решения каждодневного уравновешивания, которые выглядят неочевидными и становятся всё более запутанными. Особенно когда равновесие нарушается в информационном смысле и вместо человеческого труда на чашу весов ставится энергетическая ёмкость вычислительных средоточий. По другую сторону мы имеем соотношение смыслотворчества разной степени нововремённости, Подчинение науке и технологии может выглядеть как наиболее эффективное решение, но если во главе технологии становится общее место и наконец достигнутая гармоничная бездушность и усреднённость, стремление покоряться запросу пользователя, то кто такой этот пользователь, если не новый тиран мифологемы универсальной свободы?

Если же представим общий случай как универсальную мультилектику технологий и эстетики, в которой мы не верим ни в свободу, ни в подчинение, то можем сохранить по крайней мере идею многостороннего равновесия, в котором множественность непрерывно порождает саму себя, но здесь же она должна отбрасывать все традиции как непрерывно устаревающие, либо ставящие вопрос о возвращении к донововремённости. Множественное время происходит в прошлом и требует архегологического наблюдения за гиперсубъектом в момент его помещения под купол монолектизма.

И что такое эта монолектика, единоборьба, столкновение с самим собой, похожее на онтологию и собственного безумства и несобственной, лишённой самости устремлённости к счастью? В конце концов люди стремятся к счастью и в науке и в технологии и в мифологии, даже если счастье заключается в страдании, ведь монолектика счастья предполагает внутреннее разнообразие времён как новую волну повторяющихся переворотов осмысливания и обессмысливания. Если мы можем помыслить планетарного гиперсубъекта, то нужно дать ему в руки скипетр монолектики, в которой начало свёрнуто в единственное планетарное пространство-невремя.

Новое вселенское время будет открыто когда-нибудь для всех, например когда люди смогут беспрепятственно путешествовать по вселенной и забыть о страхе смерти по крайней мере до смерти вселенной. И тогда все окажутся в старом времени, а новым оно станет только по выходе за границы вселенной. В этом масштабе осознание смыслотворчества выглядело бы неограниченным планетарностью, но в таком смысле исчезла бы и сама грань между человеком и технологией. А пока мы можем представить себе условную планетарную монолектику, в которой снят вопрос технологическом единеньействе путём самой его постановки.

И нужно ли гиперсубъекту корпоративное сетевение, если у него нет возможности вести осмысленный диалог, он может порождать лишь бесконечный монолог временнОго дискурса? По крайней мере он может переосмыслить действительность за гранью несобственного смыслотворчества, ведь избавляясь от собственной осмысленности он способен избавиться и от самой дискурсивности. Поэтому перемещаясь по планетарному разнообразию он может осуществлять многоуровую мультилектику под знаменем собственного исчезновения и безразличия, хотя с другой стороны должен сохранять все возможности к управлению смыслопрожением, смыслоопределённости.

Планетарная смыслоёмкость следовательно может быть существовать в иной расположенности, чем дискурсивная зацикленность, диалектическое противоборство в хозяйственно-правовых перекрытиях путей. Действительно, странным выглядит пространство дорог, которые не закрываются только потому, что над воротами каждой из них подвешен груз на тонкой верёвке и стоит человек с ножницами. Может быть наше мышление и таково, но как только мы заменяем человека с ножницами на машину, то конечно смысл может исчезнуть навсегда, либо же он сразу станет гиперсубъектно снятым в новом открытии монолектики.

***

И мы остаёмся с простой идеей, что равновесие поддерживает само бытийствование как идея и как воплощение, но оно никому не принадлежит и не заключено в отдельных технологиях или системах, а с другой стороны оно растворено в мыслях, в самом продолжении мышлений людей, мышлений, дополненных технологическим информационным пространством, которое всё больше создаёт само себя и стремится собой заменить мысль подобно симулякру, дискурсу или самосбывающемуся пророчеству. Но новый информационный догмат нигде не записан и никем не перемыслен, он не предполагает записанности исходя из возможного самоотрицания. Тем не менее поверхность зеркала от этого не становится яснее, даже если оно сделано идеально по техническим стандартам. Ведь мы не знаем и не догадываемся, насколько это зеркало искривлено. В нём растворены и гиперсубъектность и кажущееся спокойствие до того мгновения пока стандарты не будут нарушены, не произойдёт отключение. Но и после этого дискурс и симулякры настолько укореняются в мышлении, что люди продолжают видеть иллюзию равновесия, хотя никогда и не стремятся помыслить гиперсубъектность.