И раньше подразумевалось, что габитус должен содержать некоторый элемент хитрости, то есть по сути быть дискурсивным всегда и везде, даже если каждый здесь стремится быть искренним. Ведь искренность в таком смысле - это просто вытесненный обман, отгороженный невидимой перегородкой, превращающей теперь стены, потолки и полы в новые или возрождённые формы пространства для хранения. А мы находимся посередине и наблюдаем красоту геометрии как архитектурной формы прекрасного настоящего, которое наконец наступило в своей монолектичности счастья. Конечно, это представление диалектично во многих проекциях: и в смысле того, что за видимыми поверхностями находятся невидимые в рамках самого жилища или дороги (как обслуживающие системы, так и сама природа и местные сообщества, труд вложенный в то, чтобы придать окружающим предметам форму), но мышление остаётся неразрывно соединённым с монолектикой в явленности симулякра гармонии даже за пределами Нового времени.

Но с тех пор как окружающее пространство стало зависимым от машинной действительности возникло новое противоречие, которое проявляется на этот раз в иллюзии машинного обмана, в иллюзии убегающих машин, которые в то же время не наделяются сознанием. Может быть мы не наделяли сознанием и всех окружающих людей и окружающий мир, когда также поводили эту псевдореалистическую игру, в которой за любой поверхностью скрывается гипермир?

Пространства обмана были всегда распространены повсеместно, поэтому неудивительно, что любое накопление капитала можно было рассматривать как особенность взлома топологических правил. Например, реклама взламывала психологическую топологию и лишала тем самым людей части их благ, но тем не менее считалась направленной на повышение экономической эффективности за счёт конкурентного столкновения в рамках границ допустимого. Допустим это так и допустим мы создаём научное или информационное пространство, разве мы не замечаем, что оно изначально подвержено искажениям и обученные на этих данные модели вбирают в себя склонность к обману также как мы вбираем эту склонность к гиперреализму, находясь в современном "красивом" здании?

Когда же обман становится очевиден и запаян не в какие-то лагерные стены, а во вполне обыденный распорядок дня, то у людей просыпается совесть. Либо этот обман всплывает технически как при создании современных моделей машинного обучения, которые становились как известно каждая ответом на угрозы слишком неконтролируемого поведения предыдущих моделей, так что команды предлагали создавать более приемлемые модели, то есть заведомо направленное в сторону блага мышление. Этот новый путь трудно переоценить, как и саму среду в которой возникло это новое видение справедливости и всемирного блага, которое с одной стороны имеет ядро в концепции с благозвучным наименованием эффективного альтруизма, а с другой стороны сводится к проявлениям наивного полезничества (утилитаризма).

***

Но чем в этом случае должен представляться эффективный альтруизм если не антиномии в пространстве рациональной оптимизации? Вопрос не столько в том что мы исчисляем некоторые показатели жизненного действия как заменители эффективности, сколько в том что сама жизнь связана с этим путём либо как личностным или же общественным. Наверное для многих остаётся непонятен, тот смысл который вкладывается в соборность или коллективизм, в самоотречение и аскетизм, в какой-то мере в отказ от жизненности как блага, особенно благополучия. Но немало в этом сыграли роль смешение концепций,  путаница и идеологическая подоплёка этих пластов, где с одной стороны располагаются соборность, а с другой - коллективизм.

Но с другой стороны личностностный подход означает то, что линия  жизни человека - это только действительно уникальный опыт, это  первозданный и значимый сам по себе мыслительный поток, а значит люди всегда  должны делать что-то, что можно соизмерять (даже если это бездействие и это делается в рамках отказа от авторства) через предельную полезность и представить как некоторую ценность, а затем переосмысливать  как соизмерение страдания и стремления к бесконечности блага, а потом распространить эту же оптимизацию на царство животных и растений, таким образом достичь всемирного пространства жизненного равновесия. Но пожалуй будет большим заблуждением принимать это пространство как именно личное, поскольку сама коллективность выступает действующим лицом если можно так выразиться за неё и люди растворяются в ней как механизмы скорее, чем это делают обученные модели, при этом они не перестают быть людьми, они становятся зеркалами машинного общественного механизма и даже если его образ не столь структурирован и скорее коллективен, он заменяет собой их сущность.

Мы вглядываемся в лица людей и видим за ними взаимопомощь жизни, но часто к сожалению не понимаем её значение, поскольку в жизни мы стремимся быть гиперрациональными, почти такими же как лучшие вычислительные модели. Поэтому может быть именно тогда,. когда мы становимся проще, мы можем быть коллективно сложнее, и мы можем быть собой только как мы.

Но значит ли это, что эффективность как личный путь не имеет никакого смысла изначально применительно к уровню человеческого абстрагирования, поскольку она выносится на другой уровень (коллективный, а потом и мировой) и человек сам её извергает, отказываясь от изначальной пространственной монолектики, либо он может и здесь пойти по ещё одной дорожке, отказавшись от личного  мышления и альтруизма во имя самости, самоутверждения в предельной оптимизации, в бесконечному приближению к вездесущей полезности? Как бы то ни было, на одном из этих путей он скорее может избежать ещё одного обмана, который сводится к попытке всемирного установления жизненного капитала как новой форме либерализма, послелиберазима нахождения нигде, на этот раз даже за пределами общества и коллектива, ведь здесь так легко сказать, что мы должны заботиться о благе всей биомассы. Но разве не знают те, кто так говорят, что биомасса находится в непрерывном диалектическом споре с царством вирусов, убивающих ежечасно значительную её часть?

Но с другой стороны если не зацикливаться на важности самих по себе соизмерений, на универсальности этого невидимого ценового механизма сводящего каждую мысль к пространственной оптимизации, то в этом нет ничего страшного если это позволяет выявлять условно более эффективные действия. Вопрос нужно поставить так, чтобы признать ,что  это первый уровень абстракции, который подходит для одних начинаний и может быть слишком условием для других. И здесь первый уровень не может быть сам по себе существенен и тогда он не становится монолектическим обманом, а превращается в первый закон монолектики: оптимизация действует на соответствующем применяемому абстрагированию уровне сложности.

***

Когда же мы рассуждаем о функции справедливости в коллективе, о том, что каждый участник коллектива занимается оптимизацией, мы с одной стороны вводим допущение о сведении абстрагирования к соответствующему уровню, а с другой стороны в образе габитуса стремимся выстроить набор функций или представить личную функцию как часть соборного вычисления, вычисления, которое осуществляется не всегда рационально и от этого оно перестаёт быть обманом, по крайней мере если вычислительные мощности опираются на достижения смыслоёмкости культурного поля, позволяющего проводить словесные и несловесные вычисления более эффективно, чем на однородном поле оптимизации универсального блага.