Я не знаю как определить это пространство: иногда нам всем просто хочется отключиться от его распространения, от вездесущности словно от этой плоскости в которую превратилась Земля, где непрерывно проявляется эффект оптимизации даже во имя всеобщего выравнивания, бескорыстности, доброты. Но во имя многое делалось в разных смыслах, разные пути и направления уводили в сторону, возвращали вспять, навсегда приводили к забвению и лишь немногие отголоски прошлого порой напоминают о былом величии. Но если хочется отключиться здесь и сейчас, то по крайней мере можно посмотреть со стороны на эту действительность, взирать на замкнутые в квадраты элементы бытия, найти исторические полотна современности, новое время которое воскрешает мифы древнего мира, хотя бы в тех же самых кубических формах, что и пирамиды, посмотреть на них с какого-то скрытого ракурса.

И вот здесь мы видим это небо у ног или над головой, или хотя бы просто тишину, тишину собственного пространства (комнаты) так далекого от нас и так завораживающего наше внимание что мы осознаём какова эта борьба за внимание, борьба за оценки, за стоимость каждого мгновения, так что все бьются и бьются за этот тщетный металл, неуловимый блеск, пересвеченные блики дорог. Потом говорят как прекрасно было золото инков, как прекрасны китайские фарфоровые изделия, как загадочны древние наскальные линии и фигуры, словно стремящиеся поймать жизнь, и как безнадёжно устарели все эти завоевания цивилизации/древности после того как туда (во весь мир) пришла всемирная торговля (как нововременная система) и наконец ценовое движение покорило все мысли дикарских начинаний. Поэтому здесь так просто перестать быть западным человеком и наконец-то стать каким-нибудь иранцем, индийцем или китайцем, да и в конце концов уже индейцем, ведь так принято говорить, что мы все индейцы в небоскрёбах, мы идём по этому зелёному полю, которое воздвигаем как возрождение природы и мы лучше всех знаем, какова цена чистого воздуха, первой весенний росы или крайней грозы уходящего лета.

Да мы наверное знаем, сколько стоит каждая молекула углекислого газа, который мы выдыхаем и наконец уже готовы одеть на себя эти противогазы и беспрерывно перерабатывать весь выделяемый газ, чтобы не было никакого следа. Наконец уже мы избавимся от собственных следов и станем также чисты как эта вода, живы как  трава, да что там говорить, как всё это небо над головой, как вся необозримая Вселенная, все сверкающие звёзды, все крутящиеся атомы — всё это мы.

И это пространство, это пространство тоже мы ведь его взираем и мы его исторгаем из себя как мысль, которая становится временем, которое одновременно его отвергает тоже вместе с самим временем. Ведь оно уже не Новое — Новое время устарело. А пространство продолжает жить с нами — это и есть наша жизнь, не новая, ни старая, не меркнущая, ни блестящая, мы лишь продолжаем сомневаться в её действительности и от того ещё живём; и потому ещё живём, что видим смысл в этой бесконечности, в этих пустынных берегах, на которые нас выбросило словно щепку, пёрышко и где мы прорастаем в незыблемых песках времени.

И вот тогда кто же скажет какова цена этих оценок этого нового пространства информации в котором плетут новую паутину из стекловолокна, которая опоясывает нас вновь и вновь превращают в те самые мумии и фараонов, которые навсегда хотят оставить этот искусственный след, эту завороженную жизнь, припорошенную золотой прихотью. Что это за цена, что это за ценность, ведь так легко её найти и сказать, что это монолектика, это единое бытие дискурса, который устанавливает свой режим разделённости или соединённости в этом ценовом пространстве всех шагов, всех движений, всех мыслей. Да и зачем мыслить, если это никому [больше?] не нужно, если это не имеет ценности, так все [теперь?] говорят, так все становятся камнем. Но трава, трава продолжает расти на этом берегу. Вот и мы словно ищущие вулканический песок перебираем эти крупинки. Я не знаю жизнь это или не жизнь: говорят что в шуме моря на живых планетах другой звук, это как своего рода голос, который есть у нас. Может быть так и есть, может быть и цена — это своего рода голос, который говорит также как мы: «это прекрасно» «как же это оптимально», «это лучший выбор из всех» «это необходимо приобрести и тут же использовать» «чтобы приобрести снова» «и снова использовать» этим механизмом, неколебимым и будничным, столь отлаженным как швейцарские часы.

И в чём по большому счёту разница между теми собирателями или охотниками, которые приручали природу устанавливали загоны, ловили животных, использовали этот механизм, этот насос мысли, который высасывает энергию из пространства и между нами, которые устанавливают плотины на реках, заколачивают атомы в коробки, добровольно собираются в лагерные кварталы, которые собственно отличаются от лагеря, только тем, что здесь чуть больше места, чуть больше свободы, чуть больше лишних слов, которые никому не нужны. Ведь здесь даже нет леса, так что остаётся удивляться тому, насколько мы хуже живём, чем крепостные крестьяне, у которых было и поле и свежая еда и даже долгая спокойная зима впереди.

А у нас есть поле цен, поле информации: как оно прекрасно как чудесные все эти вычислительные машины, которые мчатся по просторам плоской Земли, чтобы сотворить ещё больше новых прекрасных мифов, картинок, видео. Да кому всё это нужно в принципе не понятно, но всем это нужно, ведь это же прогресс, это новое время.

Хочется конечно уйти в лес, в чистое поле, куда-то далеко от этих многолюдных городов [где должно быть средоточие жизни, а в действительности возможно средоточие дискурса, избыток и водопады монолектики]. Многие туда уходят, но это же просто возврат, своего рода отлив или прилив, смотря с какой стороны смотреть: со стороны на море или из-под воды. Когда-то промышленность притягивала к себе людские массы, словно загнанных зверей в этих железные ящики для перевозки [и не было большой разницы насколько был жив предмет перевозки, который даже мог становиться rex corporales, скорее чем rex incorporales благодаря наличию конституции и философской структуры], а теперь наоборот люди выбежали из ящика, побежали в горы, заселяют  элитные дома около города, отдыхают где-нибудь на кораблях,уподобившись первооткрывателям. Да и какая разница —  всё это новые свободные земли, новые открытые дороги, тропы, чудеса цивилизации, которой не существуют.

Я не знаю, [но] я кажется нашёл это пространство, которое здесь заканчивается на этой границе смысла: это и есть эти оценки, просмотры, знаки внимания. Возможно что-то в них есть ещё помимо тщеславия выгоды зависти и обмана. Наверное это энергия которая называется эффективностью, которая позволяет людям не заснуть, хоть куда-то идти, действовать как они говорят в личных интересах и одновременно во благо всего общества всего человечества [пока кто-то за ширмой не начинает говорить, что общество и человечество представляют собой структуры мышления и их конечно же не существует]. Да если бы нам знать, что это за благо и как тяжело на самом деле осознавать, что за этой ценой скрывается; насколько эта цена занижена, сколько жертв лежит за пройденными путями — тогда бы мы наверное останавливались и стояли подолгу, взирая в эту безжизненную полоску берега, в каждую колею вездеходы или в шум волн за брошенным экранопланом.

Так много этих новых гор, этих вершин списочного упорядочивания, что они покоряют искусство и культуру и людей. Сама жизнь — [с каких-то пор] это какая-то череда выстраивания параметров. С другой стороны это просто навык, навык делать что-то умело :—: брать этот камень и высекать из него искру или наоборот раскладывать мусор по полочкам, буквы по ящикам: чем абстрактнее, тем более монолектично. Может быть это лечится тем, что мы можем пройти, там где могли бы проехать и осознать сам масштаб, может это можно назвать возвратом к пространству, но не простым возвратом, переосмыслением значения, того что было сделано, что было прожито, что живо до сих пор.

***

Что в этом мире по-настоящему пока приятно - это осознавать неопределённость будущего, даже если это иллюзия или просто ошибка прогнозирования. Этот зазор даёт возможность не только верить в пророчество, но и преодолевать страх, смиряться с ним и находить в этом более глубокий источник для продолжения пути.

Цена чистой мысли только остаётся загадочной, хотя кажется что человечество приблизилось вплотную к определению этой завершающей, итоговой цене, на которой можно будет завершить многовековой спор, ведь она способна превратить все пространства в единые энергетические эквиваленты , начиная от движения и заканчивая искусством. И мне так и представлялось, что движение по планете в чём-то похожи на движения кисти художника или кисти (рук) музыканта. Человек мог идти порой вдаль не осознавая сложности своего искусства, своей возможности всемирного выравнивания и всей иллюзорности стремления к механистичности. движения.

Может быть вся разница и состоит в том. что существует множество моделей мышления, которые нельзя свести одну к другой: где-то нужна математическая точность, где-то знание о пространстве, неведомые преобразования времени и места, где-то бережность исторического метода как самой идеи сомнения, одновременной веры в неопределённость будущего, как и в неколебимость прошлого, неуловимость настоящего,