В поисках гиперсубъекта исследователи общества находят основные причины происходящего в данных опросов. Но и исследователи не всегда осознают, как и сами опрашиваемые, что причины основополагающих жизненных и общественных действований предоставляют скорее не свидетельства рациональности или же «габитуса», а вторичную рационализацию собственной, семейной и общественной жизни. Они говорят о некоторой попытке приблизиться к чему-то устойчивому, сбалансированному как внутри, так и снаружи, между, но не раскрывают исходные основания мышления и движения.

Так, в опросах сегодня во многих странах получают сходные ответы на вопрос о продолжении жизни, о продолжении рода — на вопрос о причинах, по которым не образуются семьи и по которым они не заводят детей — и получают ответы, сходящиеся к хозяйственному пространству, такие как недостаток доходов, отсутствие жилищного пространства, недостаточная материальная поддержка. Другие основные ответы связаны с пересечением хозяйственной и общественной областей образования и здравоохранения (в которых условия определяются как государственными учреждениями, так и частными организациями и действователями). Но если задуматься, являются ли все подобные ответами «причинами» или это построения общественных и хозяйственных полей со специфическим мышлением? Ответ судя по всему должен быть двояким: они выступают причинами в том же смысле, в каком общественные и государственные структуры определяют мышления, но они в значительной степени будут оправданием для всей совокупности мышления, в котором те или иные действования получают большее или меньшее значение, например, забота о собственном здоровье становится более значимой, чем само стремление задумываться об общественных проблемах. И это с другой стороны вполне нормально исходя из той государственной политики индивидуализма, которую проводит значительная часть государств и которая успешна в том смысле, что она сформировала относительно рациональных «действователей», которые до этого могли мыслиться только теоретически. Теперь же мы можем наблюдать то что было создано самой экономической теорией как новым источником общественного построительства, что в действительности не должно было существовать: то, что люди стремятся тратить все заработанные средства в течение своей жизни, а не передавать её другим поколениям и не вкладывать своих детей и даже не передавать на благотворительность. Поэтому основной причиной общественных проблем как это ни парадоксально можно считать государственную политику, которая одновременно проповедует рациональность и стремится создать абстракции и наделить чертами рациональности этическое поле. Проблема заключается в самом понятии рациональности, спущенном на уровень индивида, пусть даже проявляющего её в гиперсмысле на уровне всего общества. В действительности такая личная рациональность противоречит рациональности коллективной, хотя по мнению Пьера Бурьдё эта проблема и должна быть снята с нахождением «габитуса» как внеуровнего одновременно общественного и личного предпочтения жить. Возможно она и должна быть снята, если бы допустим влияние таких индивидуалистских институтов как информационные средства и рынок было ограничено или если бы рынок благ для индивидов не получил настоящей вездесущности. Сегодня же даже такой возможностно общественно направленный институт как общественное жильё (с возможностью подбора аренды и услуг предоставления жилищных пространств и условий в информационных системах, а также возможностью сдачи как свободных комнат за небольшую плату, так и предоставлением бытовых услуг на уровне от человека к человеку) стал основой для частного образа жизни скорее, чем доступной основой для создания новых традиционных семей.

И это не случайно, если вспомнить тот факт, что в традиционных обществах обычной практикой было строительство дома с коллективным участием, причём этот факт строительства и коллективного участия предполагал и особый габитус всего жизненного цикла, когда традиции и символы предполагали необходимость рождения детей. Если же решение становится рациональным и строительство благодаря финансовым инструментам может быть осуществлено и застраховано на уровне индивида или семьи, то очевидно, что даже если родственники осуществляют некоторое «финансовое» и инфраструктурное участие в обживании квартиры, то это воспринимается скорее как формальная рациональная операция, в которой либо предполагается постепенный возврат полученных средств по рыночной ставке или же внутри семьи без процентов, либо даже вторичное отождествление детей как «целевой системы» с «заказчиками», которыми могут выступать и родители и один из супругов, но вряд ли сообщество или племя.

Частное скорее образует соединение частного не как молекулы, как независимые планеты, обращающиеся вокруг друг друга. Создаётся по-видимому особый габитус, который хотя и управляется так или иначе политикой и хозяйством, техникой и формирует свои структуры, но формирует эти структуры так, что индивидуальное формируется в качестве противоречащего коллективному и даже вопреки задумкам управителей (которые одновременно способствуют приобретению небольших квартир, в которых сложно растить детей, но стремятся выделять деньги «на рождение»). Однако это и не удивительно, поскольку на уровне личного и семейного мышления «габитус» зацикливается в значительной степени на лимбических и правополушарных областях, в которых рациональные смысловые конструкции не должны иметь определяющей значимости. То есть попытка перепрограммировать поведение как рациональное сталкивается с формированием разорванного индивидуалистского габитуса, который только предстоит превратить в новое общественно значимое построение. Для сознания многоуровневых структур габитуса же по-видимому требуется некоторое расщепление личностного, которое становится в новых условиях неприемлемо, но одновременно возможно если переносить его на цифровые площадки взаимодействия.

Но такое перенесение — не панацея, а очередное замещение человека, теперь уже на абстрактном уровне, который человечество всегда претязало считать своим и на котором оно не могло в то же время определять жизнь как самость. Невидимый субъект становится ловушкой для всего вытесненного, а междузначимость не оправдывает своего информационного обозначения, становясь лишь реестром и массивом цепочки записей, которые как идеальные обезличенные деньги больше не требуют человеческого присутствия. Но человек на самом деле нужен и нужен как прокладчик путей, а не только как обслуживающий элемент функциональности, потому что сама функциональность — это лишь один из мифов, мифов, которые могут быть переопределены не столько гиперсубъектом, сколько любым из нас.