Все куда-то перемещаются, потому что такова природа эволюции: существование на грани выживания. Птица всю жизнь совершает перелёты или готовится, паук сливается со средой, бобр даже перестраивает среду, становясь частью водного пространства. Только человек давно отошёл от этого измерения, так что ему кажется здесь всё в новинку или же представляется всё никчёмным и пустым. Хорошо, что сам человек может отказаться от самого себя как структуры и если не слиться со средой, то по крайней мере представить эту новую точку как многогранное перемещение.

Каждый вид подстраивался, соизмеряя свою ДНК с другими, с горными массивами или песчаными дюнами. С чем соизмеряет себя человеческое мышление: со случайными цветами и формами, с бросками краски или искажениями звука? Пока всё это кажется современным мы и изобретали это понятие, а потом отказывались от него, стремясь наконец стать донововременными. Но так, чтобы статья уже ими в другом смысле, открывая тем самым и новое археологическое измерение себя и мира, измерение, в котором правда уже нет себя, как не было никогда оказывается и времени ни нового, ни старого.

Но определённо было время природное, пока наконец не была объявлена смерть и понятия природа вместе с исчезновением в небытие структуры общества. В любом случае, срединная точка подстраивания и преобразования, движения никуда не исчезла, как бы мы её не называли, даже если мы верим в солипсизм, то вот она точка, в которой отражаются и другие, даже если они уже переселены в свои собственные миры. А если иначе и миры подсолнечные всё же пересекаются и вновь друг на друга влияют, объединяясь и продолжаясь в одном срединном пути, то от окраин структур, капитала и Нового времени мы возвращаемся к осмыслению многогранности, в которой вторая и последующая грани почти не осязаема по сравнению с гранью движения и перемещения.

Вторая грань и должна исходить из нашего стремления к соучастию, из того, располагаем ли мы себя как властный ограничитель бытия, как зеркало, в котором преломляется всё будущенское и дальнепутешественническое. Мы возвращаемся на природную местность и вот уже знакомые озёрные чайки проделывают с нами ежедневный ритуал перемещения от одного края до другого и мы конечно понимаем друг друга лучше, чем все эти нововременные люди, которые остались где-то в бетонных и стеклянных кубах словно лабораторные мыши, которые ставят друг над другом бесконечные эксперименты.

Нам же здесь нужен только один эксперимент: препарирование самой науки и самого общество-природо-человековедения. Бруно Латур наметил новую «конституцию», которая видимо должна служить прообразом новой утопической бытийственности, в которой весь мир был превращён в эстетический поток движения как в ту мысль, к которой так сложно приблизиться, словно это белая дыра, не затягивающая пространство-время, а извергающая его вовне.

***

И идя параллельно через прошлое и будущее, через текст и вне текста, за пределами общества, через себя и коллективы культура обнаруживает себя в изменённой и одновременно первозданной эстетике. Здесь мы обращаемся как к слову, так и к мысли, к созидательной и разрушительной будущности, которая здесь и сейчас доступна движенческому наблюдательству.

Новые информационные показатели культурного и общественного производства тогда можно определить следующим образом:

смыслоёмкость — накопление и сохранение пути

смыслотворчество — производство движения и расширение дороги

Принципиальный вопрос как о словесной области действительности, так и о любой иной сознательности жизни: как измерить производство и накопление смысла и где его расположить? Но со второй частью мы уже определились — он расположен в движении, в соотнесении, во взаимодействии. С первой же частью с одной стороны всё может быть ясно, ведь движение само определяет критерии относительности, например, выражаемые с одной стороны в количестве передаваемых единиц информации (смысла) и в особенности в создаваемых (смыслотворчество), а с другой стороны и в доступности и ширине канала передачи, в связанной пространственной, полевой области, которую конечно нельзя контролировать как капитал, тем более что она растворена сетевым образом скорее мыслительно, чем в виде графа. И сложность становится понятна из самой размытости, множественности возможных соотнесений и наслоений. Отсюда нужен некоторый вид археологии, который бы мог воссоздавать и понимать то, что означает как данный смысл, так и неувиденный, утерянные значения.

В этом отношении вычислительную мощность общества можно оценивать как по показателям качества жизни, так и человеческим показателям развития. Но принципиально оценки всех людей не складываются в общую. Тогда как множество частной работы по смыслотворчеству может получать оценку. В принципе совокупность путей пройденных и воображаемых определяет общее общественное смыслотворчество как культуру без привязки её к оценке капитала.

Допустим, если мы рассмотрим технологию чтения и книгопечатания, то в своё время лишь небольшая доля людей могла участвовать в словесном творчестве в смысле непосредственного чтения. Затем во многом религиозные вопросы толкали людей к освоение чтения, но со временем эта область приобрела расширяющуюся смыслоёмкость, которая стала соотносться как с прочитанным, так и хранимым наполках и в книгохранилищах, что пересекалось с ёмкостью издателей и библиотек как общественного института со своими инфотехниками.

Но это не значит, что до изобретения письменности или у не владевших грамотой крестьян не было информационного производства и инфотехники. Они преобразовывали как речевую, так и любую иную наблюдаемую информацию о мире, которая тем более была связана с природой, что это было закреплено в мифологческой технологии, в мифологемах единства и жертвенности. То есть общение стало опосредованным в некоторой ещё доязыковой форме, на что были некоторые причины ощущения, которые видимо затруднительно приписать сознанию отдельных животных, но которые сами занимали определённое место даже над человеком, тем более облачаясь в мантию сил природы.

И когда у людей появляется иная технология, похожая на идею нового времени, в котором они сами управляют и облачают в мантию не природу, а самих себя, то она в дейсвительности также существует отдельно от слова или рациональности, если само письменное, а затем печатное слово выступает скорее атрибутом власти и тонкой прослойки высшего класса, скорее чем народной музыкой. То есть само общество и становится вычислительной машиной технологии преобразования мира, где управляющая структура опирается в том числе на словесный двигатель.

В современной же инфотехнике всё это поставлено под вопрос, поскольку общество не существует не только в смысле понятийного устаревания, но и потому что действительно чтение стало достоянием большинства людей, что за пределами государственной культурной политики превращается в расширяющееся многообразие смыслов, в новое смыслотворчество с неопределённой смыслоёмкостью. Однако для достижения определённого уровня смыслотворчества требуется новая модель движения, которая бы не превращала открывшуюся возможность в бесполезное занятие, подобное повторению друг за другом простого птичьего мотива. Вопрос даже не в том, чтобы сделать всех птиц соловьями, а в том, что человек не может в смыслотворчестве опираться на постоянство мотива, он открывает перед собой океан всевозможных творческих путей.

Творчество, преобразовывающее действительность становится путём нового многообразия, даже если человеку требуется превращать на этот раз не части общества в жертву, а части себя. Хотя человек может образно приносить в жертву и собственных детей, если он отправляется и свыкается с течением городской жизни, в которой гормоны толкают его к тому, чтобы быть отблеском пены над бурлящей толпой. Лишь изредка вырвавшись из людского потока для-бытия он сливается с изнанкой этого движения от-бытия за пределами города, где он ищет отдыха будто бы природа здесь предоставляет клочок донововремённости.

И парадокс эффективности заключается в том, что нерождённые из-за карьеры, отдыха или перепроизводства дети обозначают необходимый уровень, на котором существует ощущение бытия, истинность и функциональность производства, данная не как какое-то отрицание или противопоставление, а как стремление к полноте существования всё более ускоренной и глубокой, той, которая хорошо ощущается в новой гипердействительной эстетике, в переподсвеченной архитектуре здесь-небытия, истории данной в беспочвенной археологии уходящих дней, которые только и могут становиться предметом науки, если идут с ускорением, словно бы пытаются опередить раздувание инфляции.

Утратив смыслотворчество счастливого неведения все должны высвобождать мыслительные ресурсы и поля для конкурентного пространства мышления, в котором хорошее мышление соревнуется с лучшим, порой слишком сильно увлекаясь красотой самого состязания, не замечая того, что выходом является не постоянная функция, а сменяющаяся неопределённость творчества, некоторая не поддающаяся статистическому описанию функция от всех человеческих моделей мышления и выходящая возможно куда-то в другие измерения. Так, что в первом приближении мы бы могли назвать её стремлением к справедливости как попытку опровергнуть рыночную суету гонки.

Стоит попытаться забыть о хозяйственной значимости вытесненного порыва смыслотворчества, как оно стремится о себе напоминать в образе прагматической музыки данной в сменяющемся стуке или бесконечной размеренности волн или в поведенческой привычке «быть всегда в своей тарелке», в сетевении взаимодействий с другими сетевенцами или стремящихся создавать коллективы личных равно как и обезличенных корпораций, а может и в цветущем на коне саду, непонятно зачем заполняющем пространство между «вне» и «внутри» и наконец оно достигает новой оправданности в машинно обученном разговоре, который должен заменить все управленческие и бюрократические функции, расчистив наконец путь для науки и философии, если только кто-то отважится ещё ступать по этому пути.

Но может случиться и наоборот, парадокс эффективности будет заключаться в том, что дело не завершено, пока не установлена крайняя деталь, однако для этой установки нужно бесконечное вычислительное поле, то самое поле, которое мы и называли некоторое время общественным и информационное выражение которого было лишь симулякром, спроецированным с помощью хитроумных сплетений дискурсов.

И мы можем вновь вернуться на поле не для переоценки значений входов и выходов, а чтобы вновь попытаться понять и ощутить значимость планетарного смыслотворчества. Планетарность придаёт ему конечно некоторую тяжесть и с другой стороны сковывает в своей объективации, но тем самым оно выталкивает на на поиски смысла, даже там где его нет.