Определить что такое политический капитал может быть довольно просто, если мы опираемся на обыденные представления: он должен «увеличиваться» с ростом оценок общественности или в глазах некоторых более узких групп, а может быть и со стороны мирового сообщества. Точнее говоря, обычно считается достаточным опираться на общественное мнение, которое затем связывается с экскурсом выбора и дискурсом свободы. Но если мы обратимся уже к рассмотренным критериям даже не переходя ко всей проблематичности определения что такое общество и кто такой человек (гражданин, избиратель, триединая личность?), то обнаружим международно-политическое опроблемивание, в котором положительное представление по одну сторону дискурсивной границы оказывается отрицательным по сторону другую. И здесь мы можем установить первый уровень выравнивания (баланса) политического капитала как динамической и органической системы, которое осуществляется исходя из дискурсивной обработке пограничной государственной мембраны.

Но логичнее было бы связывать политический капитал с измеримостью власти, как некоторую производную от функции осуществления правления. Это определение может быть менее справедливым, потому что не привязывается явно к функции справедливости, но оно вместе с тем более прозрачно в отличие от интеграла функций как дробей справедливости для суммы общественного мнения как суммы фактов человеческой и общественной жизни. В случае с производной от власти определение осуществляется произвольно с одной стороны и по внутренним системным параметрам как в для чёрного ящика, который не нужно делать открытым, поскольку он выдаёт некоторый результат. Здесь мы приближаемся к пониманию того как Пьер Бурдьё трактует произвольность образования капитала, которую можно сегодня принимать и на счёт этической информационной оценки происходящего, которая совершенствуется и существует в своеобразном отрыве от действительности, где сама функция власти существует в вымышленном построенном пространстве отличном как от общественного, так и от природного.

Мы можем преодолевать этот разрыв через прохождение экскурса, который тем не менее в политическом вопросе может быть довольно болезненным, хотя в своей обширной разветвлённости дорог и расписаний основания для построения частной политики может иметь непосредственное этически благонаправленное выражение прохождения личной государственности не как индивидуалистического выбора, а наоборот как внегосударственной политической концепции. Но здесь мы должны разрешить парадокс власти заключающийся в оторванности чёрного ящика «системы» от дробного накопления прохождения, где проводники и переключатели образуют попытку восстановления её структуры.

Выстраивание этического поля может осуществляться через комитеты и комиссии, вырабатывающие или вылавливающие как элементы габитуса, так любые обрывки привычного, естественно-семейного или природно-традиционного, народного как и научного мышления. В простом доступе к технологии человечество сегодня обнаруживает возможности доселе невиданного преобразования, ранее доступного только избранным, поэтому можно ожидать обнуления власти, в котором и обнаруживается новый уровень политического капитала, который кажется и всегда был производным от идеи анархизма, поскольку власть так или иначе исторически оправдывала себя историей или хотела бы её замалчивать.

Если сама хозяйственная природа могла обнаруживать свои истоки в обнулении природы, то политика может выступать как знак вторичного обнуления уже хозяйственных отношений, поскольку она по крайней мере в значительную часть предыдущих 100 лет занималась попытками управлять тем чем нельзя управлять или тем, чего не существует, отчего употребление проблематики рынка для Пьера Бурдьё было совсем не случайным, хотя это более глубокий и сложно формулируемый уровень понимания по сравнению с непосредственным правовым слоем воздействия или попытками внедрять общественную инженерию в общественную жизнь, создавая тем самым некий непосредственный "спрос", по крайней мере спрос на людскую жизнь как трудовую функцию.

Со временем же сначала сетевые узлы, а затем и целые жизнепространстводейные (биогеоценозные) электронные рыночные площадки получают новые возможности рыночной власти, произвольно опираясь на те технологические и психологические зазоры, которые ранее оставались скорее в политическом поле с его особым дискурсивным языком, промышленными лозунгами и пропагандой. Сложно сказать, как в новых условиях определять политику, но она определённо возвращается к тем племенным истокам с которых она начиналась, теперь возвращаясь к проблемам воспроизводства как общественных групп, так и природных ландшафтов, а также и преемственности поколений, цифровой безопасности и потери самого гражданского суверенитета, хотя по сути политический капитал был обречён на переопределение уже со времён смерти сначала автора, субъекта, а затем и преобразования людей в нелюдей, послеобщества или общества общества в необщество.

***

Таким образом, в электронносетевом жизнепространстводействовании возникает проблема новой кибернетической систематичности как расширенной до планетарного масштаба неволи нелюдей с оттенком отрицательности теории действователей и сетей. Неволя эта приобретает вполне ощутимые границы, которые можно очертить как физическим кризисом биологического разнообразия и природной устойчивости, которая преобразуется в человеческую и наоборот, так и умственным, простирающимся от научной структуры как неопознанной рамки до прикованности к чёрному ящику сетей или тёмным сетям, что усугубляется опасностью как рекламной пропаганды и психологической войны потребителей и производителей, так и через злоупотребление самым страшным оружием - машинным обучением, направленным как на физическое и действенное разрушение, так и на косвенную замену интеллекта на неинтеллект с той же лёгкостью, как это происходит в словесной политической игре, где капитал обнаруживает себя в виде набора игровых карт или фишек.

Бруно Латур так формулирует ответ на проблематику науки о совместном существовании: [наука о жизни сообща нужна] "из-за множественности новых кандидатов на существование и узких границ собирателей, в которых, как воображают, и возможно совместное обитание". Да, эти границы давно преодолены фактически, но они продолжают сохраняться в виде политического скелета, вокруг которого выстраивается шкаф. Коллектив же обретает себя не только как расширение границ природы и общества, а как поиск изначального экскурса который позволяет избавляться от первичной разграниченности дискурса.

Политический дискурс поэтому теперь обнуляется не анархией или обезвластиванием, а самой произвольностью коллективного чувства, расширенного до окруженции гиеперсубъекта или любой иной формы внеличностного пространственного мышления. Если кто-то сворачивает пространственное чувство до сетевого туннеля, то это тоже своего рода попытка переливания капитала в условиях его местного исчезновения, хотя в этом действии может происходить скорее вторичный рост и исчезновение капитала как культурной и традиционной привязанности общественного коллектива.

Хотя политический капитал обнаруживает себя в особой степени доверия, но о капитале в этом смысле стоит говорить всё с большей степенью условности ещё и потому, что если раньше массовость сама обретала физические формы местных и массовых собраний, то постепенно массовость приобретает оттенок общего отчуждения как по межкультурным, так и по ситусным направлениям, предпочтениям, а главное - в силу нового ощущения местной отчуждённости, где люди действительно ощущают себя и несубъектами и нелюдьми. У них даже нельзя отнять свободу, потому что они сами себя её лишают, но не в библейском смысле, а теперь на вполне философской и научной основе, равно как исходя из фэнтэзийного бегства.

И здесь мы можем строить новую свободу без действительности, политику природы, хозяйство информации, но в новых условиях это не позволяет строить коллектив, как и применять инженерный подход, за пределами стремления к замещению природы и политики на новую планетарную кибернетику, в которой природа разделена на квадраты спутниковых точек изображений и трёхмерных проекций (которые существуют не как функциональные, а скорее как эстетические слои в силу самой научной привычки (габитуса) исследовать то, что интересно и что лежит на поверхности). Чтобы преодолеть поверхность традиции, но не забыть про неё, мы должны тем самым заниматься непрерывным археологическим наблюдением чтобы по крайней мере построить новые политические карты не по интересам, а по природе, определённой где-то на пересечении мыслительных и жизненных троп, а не определённых удобством или прямолинейностью двоичных магистралей как новым идеологическим срезом.