Лет 5 назад я обозначал дискурсом некоторую действительность произнесения как философски определяющую действительность, как такое высказывание, которое не идёт на сделку с повседневностью, а выражается за пределами и культуры и прагматики (Постструктурный дискурс антиинтенциональной действительности ). С тех времён минул и информационный дискурс и началось обнаружение экскурса пути путём археологического общественного метода (Археология пути (часть 4): дискурс и экскурс пути). Но что делать с претензией дискурса на истинность, на то, чтобы и быть производством действительности, если он действительно её может производить? Если мы стремимся существовать в нём и стремимся приравнивать себя к некоторым манипуляциям с самими собой и как собой и как коллективами и как природными объектами?

Еду пару дней назад в электропоезде через лес, слушаю очередное введение или заключение к книге о дискурсе, и думаю, что здесь начинается новое измерение, когда путь продолжается. Не знаю только насколько верно это размежевание как идея, не знаю, почему дискурс должен мыслиться именно так как мироощущение существованьейства (экзистенции), а может быть скорее и коренного построньейства как одноосознанности (солипсизма), расходящегося на временные волны в каждом мыслящем подпространстве. Если мы ещё не разбежались и сходимся здесь в прочтении и писании этих строк, то почему бы не назвать это расхождение-схождение экскурсом как тем, что вновь познаёт и производит себя, если такая форма по крайней мере скорее должна быть ближе нашей нейрофизиологии? И тогда сосны и ели вновь будут вовлечены в культурное производство не как наблюдатели, а как смотрящие из-за окна и как трясущиеся над этим дребезжащим составом под названием массовая группа, не ставшая коллективом, но всегда стремящаяся к молекулярным связям с приплюснутым бытиём.

И вот очередная остановка, мы наблюдаем выпавшие на землю камни, выдавленные когда-то пастями земледробительных машин, а потом изъезженные мчащимися в крепости новой пригородной свободы колёсными повозками. И что это за свобода, если мы как электроны вертимся вокруг ядра города в надежде исследовать наконец науку и технологии, так, чтобы они не довлели над каждым шагом следователя, держащего каждого из нас за плечо своим молчаливым взором. Может вернее было бы устраивать для самих себя ежедневные перезагрузки, но говорят, что человек может избавиться от собственной личности только под пытками или в концентрационном лагере. Впрочем мы уже в цифровом лагере, ведь сознание так быстро меняется, в каждом поезде все уставились в экраны телефонов, а не на свободно растущие рядом сосны. И чем быстрее мы едем, тем грознее горит над нами лозунг "оставь науку всяк сюда входящий".

Другими формами столь же пыточного (экзекативного)  познания являются как известно обществоведение науки и журналистика или общественные расследования. Только обществоведы в этом смысле хотят остаться чистыми, не вынося суждения ни о какой отдельной личности, и создают тем самым новую мифологему непогрешимости, новый дискурс научного познания. Левый он или правый - не до конца ясно, ведь в отношении коллектива выносится мнение, поэтому видимо он левый хотя бы в том смысле. что сбор данных через наблюдение из-за спины позволяет строить новое мышление для преобразования коллективной действительности, если и не общественной. Коллективные преобразования Только какие могут быть преобразования, если общество зацикливается на машинное переобучение точно так же, как когда-то оно повторяло лозунги, думая, что это повышает эффективность. Правда и в том, что когда-то это могло повышать качество жизни, приводить к коллективному единству точно так же, как сегодня позволяет цифровое сетевение, дополненное сетевением действительностным.

Сегодня же в введении обратил внимание на то, что оказывается ещё в 1930-е труды молодого Мартина Хайдеггера критиковали за то, что он представлял жизнь ремесленника как некоторый идеал. Думаю, что в начале XX века эта мысль имела весьма авангардистский уклон и ремесленник мог осмысливаться вполне как творец, как носитель искусства, как новый идеал технического совершенства, хотя и слишком человекоцентричный. Как бы мы должны были  осмыслить этот идеал сегодня, когда гиперсубъект становится ремесленником машинного обученного труда, когда само "обучение" понимается скорее как технология, чем как искусство? Проблема будет заключаться в том, что как ремесленник, так и гиперсубъект могут вечно оставаться на уровне ремесла и тем самым толкать нас в новое средневековье даже при достижении цифрового технологического вычислительного предела 1 нм. Впрочем здесь мы приближаемся к совпадению точности биологической и механической технологии: в одном случае это повторяемость белковых структур, а в другом - кремниевых.

Творчество от этого не становится прозрачнее, но мы всё же придаём чёткости граням его бытия, вырисовываем направления для познания действительности, проходим и проводим экскурс в несобственное познание, не считая себя ремесленниками, но зачастую всецело покоряясь механическому повторению как своеобразной молитвенной или медитативной действенности. Или скорее мы не замечаем стук колёс, плавность или ритм шагов, наш культурный код, который может ещё сохраняться в народных обрядах, в узорах и песнях, точно также как и во всех наших друзьях-актантах (действиенцах): лесных птицах, творящих нескончаемое музыкальное представление, хотя оно и было начато задолго до оформления человеческого мыслительного пространства, в летящих рядом птицах, стремящихся не к симбиозу, а к наблюдению, и лишь потом к симбиозу, в тянущихся к небу носителях столь ценного для долголетия мономеры терпенов; и всё же остаётся загадкой. куда едут все эти люди, почему они так ценят то, что разрушают, почему так странен этот мыслительно-эстетический эксперимент, за которым не перестаёшь наблюдать не меньше, чем за сменяющимися оттенками берёзового шелеста.